Самосознание носителей народного суверенитета

Максим Соколов
31 января 2007, 00:00

В неутихающих (что в год думских выборов естественно) спорах об избирательном законодательстве и практике его применения теряется вопрос о том, как в принципе видят смысл и статус законодательной власти и сами депутаты, и общество. Вероятно, действует естественное психологическое экранирование. Когда закон вызывает столько вопросов, а его применение — еще больше, хочется считать, что было бы корыто, а свиньи будут. То есть, не будь кривоколенного Закона о выборах, не занимайся избиркомы настойчивой цензурой претендентов, реализуйся в ходе избирательной кампании все и всяческие свободы, будь подсчет голосов идеально честен — будет и депутатский корпус, достойный называться второй властью.

При этом упускается из виду, что, допустим, и закон, и практика его применения сильно деградировали — с известными последствиями для качества собраний, но в прежние-то годы, когда столь сильной деградации не было, что там было с качеством второй власти? Ведь слово «думак» не в 2006 г. придумано. Возможно, дело еще и в присущих нашей политической культуре устойчивых представлениях о природе депутатского служения как такового.

Отражением таких представлений может служить подготовленный в Думе кодекс депутатской этики, по которому предполагается строить жизнь последующих депутатских созывов. Главным новшеством создатели кодекса считают детально расписанную систему санкций за непосещение пленарных заседаний, да и в комментариях по поводу начинания обращают внимание прежде всего на грядущую борьбу с прогульщиками. Озабоченность проблемами депутатской дисциплины вряд ли присуща одному лишь председателю думской этической комиссии Г. И. Райкову, разрабатывавшему кодекс. Весной прошлого года председатель СФ С. М. Миронов, решив произвести ценз верхней палаты, рассылал региональным парламентам настоятельные требования отозвать делегированных ими сенаторов, ссылаясь на то, что они плохо посещают заседания. Это не говоря о том, что сетования по поводу посещаемости стали раздаваться еще в ходе работы первого, более или менее свободного избранного собрания — горбачевского ВС СССР — и с тех пор не затихали.

Тут существенно не то, что депутатов вообще критикуют за манкирование заседаниями. Эта проблема стара, как парламентаризм. Еще от конца XIX в. остались описания того, как зала заседаний Национального собрания Франции выглядит с балкона то красной (плюш кресел при отсутствующих депутатах), то черной (сюртуки и фраки присутствующих депутатов) в зависимости от того, принимается закон, возможно, важный для общественного блага, но не имеющий для депутатов личного интереса (красная зала), или же закон, дающий депутатам богатые возможности (черная зала). Все так, но исправление такого положения дел не считалось обязанностью председателя палаты, а равно и коллег-депутатов.

Исправлять, если он считает такую практику негодной, должен тот, от кого депутат зависит, т. е. никак не коллеги по палате и даже не ее председатель, который в смысле происхождения своих полномочий такой же депутат, как и последний прогульщик. Поскольку считается, что власть исходит от народа, то и выражать свое отношение к тому, что депутаты не ходят на заседания, вправе лишь народ, который их делегировал в парламент выражать волю избирателей и защищать их интересы — очевидно, также и в ходе пленарных голосований. Способ выразить неудовольствие тоже известен — не переизбирать на следующий срок. Тут простая логика работодателя: я нанял работника, тот, вместо того чтобы исполнять свои обязанности, бьет баклуши. Если я не могу его уволить немедленно (отсутствие нормы об отзыве депутата), я, по крайности, могу не возобновлять с ним контракта. На то возражение, что с упразднением одномандатников эта логика замутняется (как в рамках чисто пропорциональной системы выразить свое отношение к конкретному депутату-прогульщику?), можно ответить, что пусть тогда усиливается роль партий и товарищи-однопартийцы под страхом будущего невключения в списки приучают нерадивого коллегу к хождению на заседания. Если, конечно, это хождение вообще кому-то нужно. Если оно особо не нужно ни избирателям, ни партиям (т. е. главным интересантам), то какое до того дело руководству палаты?

Все это напоминает начинание четвертьвековой давности, когда в 1983 г. в рамках андроповской борьбы за дисциплину органы стали в рабочее время устраивать облавы в банях, кинотеатрах etc. на предмет поимки граждан, которые, вместо того чтобы сидеть в присутствии, купаются и смотрят фильмы. Ю. В. Андропову не приходило в голову простое соображение. Если в рамках сложившейся практики руководители предприятий и учреждений (самые заинтересованные, по идее, лица) не имеют ничего против отсутствия работников, значит, не больно эти работники им и нужны, трудовой процесс и без них обходится. В таком разе, даже если под страхом наказания и водворить их на рабочие места, на трудовом процессе это не скажется. Если же работодатель (pesp.: избиратель) сам намерен требовать порядка, на что ему Андропов (resp.: Райков)?

Но в андроповском начинании была хотя бы та логика, что трудовые соглашения граждан с администрацией учреждений предусматривали отбывание часов. Депутат по самому своему статусу, будучи неприкосновенным носителем народного суверенитета, никакого над собой начальника, кроме народа, не имеет. Ни с Б. В. Грызловым, ни с С. М. Мироновым он трудового соглашения не подписывал, и здесь — в отличие от банных облав — даже и восстановлять нечего.

Судя по всему, искреннее непонимание сути депутатского служения, заключающейся в воплощении народного суверенитета, является общим и для самих депутатов, и для их избирателей. Более понятен взгляд на депутатов как на некую разновидность госслужащих, которые в самом деле должны строго руководствоваться правилами трудового распорядка того учреждения, где они служат, и в случае нарушения получать заслуженные взыскания от начальства. Во взгляде на законодательную власть мы где были, там и остались. Нет уверенности, что при таком взгляде даже самый лучший закон о выборах вкупе с неукоснительным его соблюдением сильно помогут.