«Пишущая женщина — ужасно интересно: как если бы корова или река заговорили…»

26 марта 2007, 00:00

Татьяна Москвина — блестящий питерский критик, эссеист, радиожурналист, актриса («Дневник его жены», к примеру), драматург и писатель: роман с говорящим названием из стихотворения Бродского «Смерть это все мужчины» стал пару лет назад весьма заметным событием. Рассматривая проблему женской прозы, «Эксперт» закономерно обратился к ней:

— Татьяна, я понимаю некоторую, э-э, неполиткорректность деления прозы на мужскую и женскую — действительно, сплошь и рядом гендерный фактор никакой роли тут не играет… Но мне кажется, что именно в России есть огромный раздел именно женской прозы — причем охватывающий совершенно разные жанры. Это, по-моему, такая проза, написанная женщинами, в которой Мужчина (не один конкретный, а Мужчина как понятие) является универсальной точкой отсчета — повествование ли в жанре «все мужики сволочи» перед нами, пособие ли «как женить на себе миллионера»... и так далее. А вы что думаете про такое определение?

— При чем бы тут была политкорректность? Дело ведь в невежестве читателей, всерьез полагающих, что «весь наш род русский вчера наседка под крапивой вывела». Женская проза — явление обширное, имеющее большую историю. Если вы откроете журналы девятнадцатого века, вы найдете там огромное количество женской прозы — от графини Салиас де Турнемир до милейшей Тэффи. В двадцатом веке женскую прозу пишут Вера Панова, Ирина Грекова, Людмила Уварова, Алла Драбкина и так далее. Это целый мир, никакого отношения не имеющий к макулатуре насчет «все мужики сволочи» и «как женить на себе миллионера». Одни воспитанницы Антона Павловича Чехова Екатерина Шаврова, Лидия Авилова, Татьяна Щепкина-Куперник чего стоят! Талантливейшие были люди, и было им ох как непросто пробиться к читателю сквозь плотные ряды гениев первой степени. Но пробивались тем не менее со своим женским словом, издавали журналы, переводили, учились, превозмогали болезни, бедность, насмешки. Надо иметь совесть и уважать достойных женщин-литераторов, которые внесли и вносят свою посильную лепту в русское слово, а не пороть высокомерную чушь про женскую прозу.

— Да я никого пока еще не хотел обидеть! Но согласитесь, что именно эта проза, как ее ни назови, на нашем книжном рынке занимает огромный сегмент — больший, пожалуй, чем где-либо еще: женский иронический и не очень детектив, уверенно превосходящий коллег-мужчин по «валовому продукту», разнообразные «дневники», от Ирины Денежкиной до Луизы Ложкиной, всяческие отчеты с Рублевки, моду на которые запустила Оксана Робски… Отчего так? Как это, по-вашему, связано с характером страны в целом?

— Женщины наши работают хорошо и много и этим часто отличаются от гордых мужчин, которые уверены в том, что они и так прекрасны, а потому позволяют себе спиваться и распадаться. Кто работает, тот и есть, не правда ли? Не нахожу, что женской прозы много, мужской гораздо больше, но мужчины стали тревожиться насчет конкуренции, вот и пытаются, задавая наводящие вопросы, понять, возможно ли как-то придушить соперниц или придется мириться.

— Чувствую себя матерым агентом мировой партии мужчинской власти… А вот в том, что в середине 90-х в жанре детектива лидировал эдакий «крутой мужской роман», все эти Бешеные и Комбаты, а с конца прошлого десятилетия лидерство перехватили дамы, вам видится некий социопсихологический знак?

— Общество устало — нет, слабое слово — охренело от агрессии. Агрессия — это мужчины. Быть мужчиной значит быть агрессором. Это не клевета, а медицинский факт. Желание несколько отдохнуть в женском мире и сказалось на потребности в женских историях.

— Я, кстати, совсем не хочу сказать, что ваша «Смерть это все мужчины» — специальная женская проза… но вы ведь там использовали определенные ее схемы, нет? Вас не смущало, что из-за этого ваш роман читатели и критики могут взять да и классифицировать — вот так поверхностно, по гендерному принципу?

— А только мужчины ругаются словом «женский». Я нисколько не боюсь, если мою прозу так называют, не считаю это обидным. Поймите, быть женщиной и писать о женском — это не наказание, не унижение, не жизнь второго сорта, я не обязана кланяться и извиняться за то, что пишу о своем. Хочу и пишу. Слово-то у меня. А вы как хотите танцуйте, объясняйте мне меня, шипите или ликуйте. Мне-то какое дело?

— А в нашей литературе есть, ну кроме одной отдельно взятой Арбатовой, феминистическое направление?

— Феминизм — это же что-то вроде эрзац-религии, а зачем мне эрзац? Я простой русский православный человек женского пола. Поэтому специально не отслеживаю «феминистические тенденции». Это идеология, это неинтересно. Ерунда, шелуха. Это все пройдет бесследно. Интересны чувства, мысли, отношения, личное переживание мира. Писательницы — вот что для меня чрезвычайно интересно, писательницы разных стран, времен, судеб. Преодоление чисто природного предназначения, удивительная прививка духа к природе, чудовищный эксперимент, который редко бывает удачным. Пишущая женщина — ужасно интересно. Вот как если бы корова или река заговорили… А что там у них на уме? Русские писательницы — интересно вдвойне. Такая россыпь судеб! Я хотела бы написать о ком-то из них. О какой-нибудь малоизвестной, неудачливой, несчастной, приехавшей в столицу за своим маленьким местом в литературе. Нынешние монстры, увешанные премиями, или жуткие проекты «Эксмо» мне безразличны. Что о них говорить! Женская проза! Это уже не женщины и это уже не проза, это чистый бизнес. Интересны по-настоящему только искренность, самопознание, личное безумие, несчастье, унижение. Этот неудачный по определению подвиг — стать писательницей. Красиво и поэтично! При чем бы тут были Робски с Арбатовой и Донцова с Вильмонт, самоуверенные и самодовольные? И они, конечно, нужны. И они по-своему молодцы — работают ведь, вместо того чтобы водку пить. Но поэзии в этом нет. А где нет поэзии — там нет и меня.