Дух всемирной пустоты

Всеволод Бродский
2 апреля 2007, 00:00

Фильм «300 спартанцев» превращает историю в ритуал

Сорок пять лет назад, в 1962 году, режиссер Рудольф Мате поставил фильм «Триста спартанцев» — на диво красочный исторический блокбастер. Фильм этот произвел сокрушительное впечатление на ребенка по имени Фрэнк Миллер; ребенок вырос, стал рисовать комиксы и в 1998 году оживил свои детские впечатления в комиксе под названием «300». Это был не столько рисованный ремейк фильма, сколько зафиксированные в графике гипертрофированные детские впечатления, дополненные взрослым эстетством: черные античные силуэты, экспрессивные позы, хитроумные ракурсы. И вот теперь круг замкнулся. Миллеровский комикс, экранизированный молодым режиссером Заком Снайдером, вернулся к своим кинематографическим истокам. Первоначальные «300», созданные в пору заката пеплума — главного исторического жанра в Голливуде, — превратились в ремейк ремейка, прошли двойную очистку, чтобы воскреснуть в эпоху комикса.

Рудольф Мате не отличался особыми режиссерскими талантами, зато был великим оператором — он снимал для Фрица Ланга, Хичкока, Орсона Уэллса; соответственно и основное достоинство его фильма про Фермопилы — визуальное великолепие. Именно эта составляющая «300 спартанцев» за сорок лет катастрофически разрослась, что, вообще говоря, очень показательно. Современный кинематограф с головой зарылся в ящик, набитый разноцветными елочными игрушками (хоть и не всегда настоящими); нас как будто заперли в детской библиотеке, где в книжках на каждой странице — большие красивые картинки и минимум текста огромными буквами. Отсюда и нынешняя привязанность к комиксам, которые как раз и являются наилучшим примером торжества самодостаточной эстетики, бессмысленной, практически бессюжетной, но красочной картинки.

В «300 спартанцев» Зака Снайдера о сюжете даже бессмысленно говорить. Полуголые бородатые мужики протыкают копьями набегающие иноплеменные орды, периодически издавая нечто вроде майских призывов к трудящимся («За свободу, товарищи! Крепите мир во всем мире! Смыкайте теснее фалангу!»). Жена главного мужика тоскует среди спелой пшеницы, периодически отбиваясь от приставаний злодея. Собственно, и все; в принципе можно даже восхититься талантами режиссера, способного такую малость растянуть на два часа экранного времени — и собрать в результате практически рекордную кассу. Впрочем, к особым ухищрениям он не прибегает — Снайдер пользуется простым, но пока еще безотказно работающим приемом: практически каждый кадр он доводит до максимальной степени гротеска. Стрелы летят мириадами, царь Ксеркс вырастает метров до трех, не меньше, престарелые жрецы более всего походят на полуразложившихся упырей. Гротеск заполняет все заботливо вычищенное от смыслового наполнения, абсолютно стерильное пространство фильма. С уверенностью можно сказать, что «300 спартанцев» — наиболее совершенный кинокомикс из всех до сих пор известных. И при этом — наименее удачный: Снайдеру явно мешает наличие положительных героев, которые, как ни крути, должны выглядеть человекоподобно. Трехметровые цари и ужасные карлики в мире идеального комикса чувствуют себя как дома; а вот бородачи-спартанцы явно забрели сюда с какой-то иной планеты — глядеть на их постные физиономии откровенно скучно.

Страннее всего то, что нынешние «300 спартанцев» вызвали могучий общественный резонанс и обвинения в исторической недостоверности. Ерунды тут и впрямь масса: одного из греков зовут Октавианом (хорошо хоть, не Марком Антонием), Фермопилы явно находятся где-то в предместьях Спарты, а не на другом конце Греции, как в реальности. Только все эти претензии бессмысленны: с помощью комикса Снайдер очищает историю от историчности, превращая ее даже и не в миф, а просто в какой-то ритуал. Каких духов он вызывает с помощью этого ритуала, большой вопрос: иранцы, например, решили обидеться за своих предков-персов и подали жалобу в ООН. На самом деле, если уж думать в этом направлении, жаловаться им не на что. Главный враг всего живого в этом фильме — оснащенная передовыми технологиями империя, несущая глобалистское процветание всем народам мира, — более всего походит на метафорическую Америку; главные герои — полудикие фанатичные праведники, на все готовые ради победы над неверными, — какие-то натуральные триста шахидов.

Впрочем, конечно же, нет на самом деле в этом фильме ни шахидов, ни Америки, ни персов, ни даже спартанцев. С помощью ритуального комикса Снайдер заклинает главное божество нынешнего кинематографа: Великий Дух Всемирной Пустоты. Пустоты, в которой нет истории, живых людей и внятных сюжетов; пустоты, населенной лишь фантомами — хтоническими монстрами, девицами в пшенице и бессмысленно-эстетичными кадрами.