Россия и пустота

Юлия Попова
11 июня 2007, 00:00

На фестивале «Арх Москва» решали, как превратить городское пространство в общественное. Слов было сказано много, но показывать было нечего

Поскольку ежегодный смотр архитектуры и дизайна «Арх Москва» теперь не просто выставка, а фестиваль, то семинары, ворк-шопы, мастер-классы, архитектурные экскурсии и круглые столы совершенно оттеснили выставку на второй план. С другой стороны, нынешняя выставка вряд ли могла стать центральным событием. В прошлые годы ее главный раздел — «Арх каталог» — был своего рода доской почета, выставкой достижений и аллеей славы в одном лице, на сей раз он напоминал сборище проектов и построек, вполне случайное как с точки зрения качества, так и с точки зрения типологии. Что, впрочем, и неудивительно, поскольку выставка, равно как и многочисленные дискуссии, была посвящена городскому пространству — предмету, не слишком освоенному современной российской архитектурой.

Мамаевы курганы

Как ни старался куратор фестивальной части «Арх Москвы» Барт Голдхорн представить нынешнюю российскую архитектуру, имеющую дело с городским пространством, а все равно получилась выставка отдельных объектов, вполне равнодушных к окружению и лишь в редчайших случаях имеющих дело с фрагментами городской территории. Строго говоря, к ним относятся единицы. Например, пешеходный мост, спроектированный бюро «Проект Меганом». Небольшой мост поднимается со стороны района Марфино, проходит над Ботанической улицей и «сползает» пятью пандусами в парк скульптур в Останкино. Или тоже мост, но совсем другого масштаба и к тому же прорастающий башней — конкурсный проект Кутузовского проспекта Тимура Башкаева. Башня возвышается над землей, к ней прирастает второй уровень, поднимаясь эстакадой над первым. Этот второй уровень, вознесенный над автомобильными дорогами, и должен стать общественным пространством — сплошная пешеходная зона, зелень и все, что полагается.

Вот в общем-то и все. Остальные проекты на выставке — это объекты, которые в большей или меньшей степени влияют на город разве что своим масштабом или обещанием серьезных изменений. Одно такое обещание — концептуальный проект Музея Церетели Бориса Бернаскони. Представьте себе стеклянный параллелепипед, который скрывает статую Петра I на Стрелке в Москве, как деревянный ящик — статую Авроры зимой в Летнем саду в Петербурге. Вроде как и к статуе проявлено уважение (не у каждой есть собственный стеклянный павильон), и город избавлен от чудища.

Городское пространство у нас неприкаянное и аморфное, серая вата, заполняющая промежутки между жемчужинами

То, что в России, и в частности в бурно строящейся Москве, городское пространство как таковое (то есть за вычетом зданий) не является предметом ни архитектурной рефлексии, ни элементарной заботы, понятно и без всякой выставки. Вполне достаточно прогулки. Любой, кто сегодня решит пройтись по центру столицы, подтвердит: прогулка эта состоит из того, что ты попадаешь одной ногой в старую выбоину на асфальте, другой — в свежую, носом утыкаешься в забор, а штанами вытираешь чужие бамперы. В самом что ни на есть элитном районе между улицей Остоженка и Пречистенской набережной между малонаселенными домами, каждый из которых был неоднократно воспет за свои архитектурные достоинства, опубликован и одарен призом, можно наблюдать сцены наподобие следующей. Великолепная спортивная машина выплывает из-за очередного забора, плюхается в лужу, достойную Миргорода, и обдает грязной водой узкое межзаборное пространство — кто не спрятался, я не виноват. То есть призы призами, а городское пространство у нас неприкаянное и аморфное, серая вата, заполняющая промежутки между жемчужинами. Единственный тип общественного пространства, который здесь привился — это «мамаевы курганы» — крупные ансамбли с фонтанами и монументальной скульптурой любой тематики — от военной (Поклонная гора) до сказочно-анималистической (Александровский сад). Но это все-таки к архитектуре не имеет отношения.

Одомашнивание

Между тем в значительной части мира общественное пространство — самая актуальная сегодня архитектурная тема. Не в последнюю очередь это связано с реабилитацией бывших производственных территорий, старых портов, доков, электростанций. Именно на их месте чаще всего и проектируются территории, предназначенные для всех, территории, осмысленные и «одомашненные» средствами архитектуры.

Примеров тому можно найти множество и в 1990-х, и в 2000-х. Восточный вокзал Лиссабона, строя который, Сантьяго Калатрава перекрыл пространство значительно большее, чем требовала железнодорожная потребность, — чтобы обеспечить защитой от солнца и дождя обширную прилегающую территорию. Вокзал Хироши Хары в Киото — возможно, самый странный вокзал в мире. Длинное и узкое пространство, зажатое в городской застройке. Ниже бежит подземка, выше — железная дорога. Собственно вокзал занимает около 10% постройки, остальное — кафе, магазины, площадки с киосками, скамейками, мониторами. «Зачем так много всего?» — спросили Хироши Хару. «Для общения», — ответил тот и как в воду глядел: станция всегда полна людей, которые и ехать никуда не собираются. Или старый порт в Генуе, который Ренцо Пьяно превратил в сладчайшее место, в просторный амфитеатр, обращенный к бухте. Некоторые постройки, относившиеся к старому порту, он сохранил, наставил белых мачт (порт все-таки), натянул навесы, похожие на паруса, выстроил дельфинарий, лавки расставил так, что вся бухта как на ладони, здания, в которых тут же расположились кафе, рестораны, магазины, связал дорожками. И, заметьте, без всякой монументальной скульптуры, а только силой, так сказать, архитектурной мысли.

На эту тему есть даже целый город, который сегодня признан образцом работы с городским пространством, — Барселона. Начав с прицелом на летнюю Олимпиаду-92 реконструировать приморскую территорию, власти так и не сбавляют напора, привлекая инвесторов и звезд архитектуры. В результате территория города приросла большим участком, который, сев на главную городскую ось, стал образцово-показательным общественным пространством с сооружениями всех видов и предназначений (больше всего торговых и развлекательных) и развитой инфраструктурой.

Среда налево, среда направо

В 70–80-е годы, когда строительству в Москве было до нынешних темпов как до Луны, архитектурные умы очень занимала идея «средового» проектирования. То есть когда в центре внимания архитектора не единичный объект, а все вокруг, включая соседние объекты и пространство между ними. Проектировать надо не дома, а среду, говорили тогда. То есть декларировали почти то, чего хочется сейчас. Схоластичность тех разговоров, которые велись на заседаниях отделов научно-исследовательских и проектных институтов, была отчасти понятна уже тогда. Еще яснее это стало с приходом рыночных отношений, породивших такую «стройку века», какая раньше и не снилась. Вообразите-ка теперь себе инвестора, который, руководствуясь методичкой, разъясняющей ценность городской среды, тратит деньги не только на многоквартирный дом, но и на концептуальное обустройство большого участка вокруг. Или архитектора, который проектирует общественное пространство, не имея на это заказа, и убеждает инвестора или городские власти разрешить обустроить его бесплатно, в порядке общественной нагрузки. Смешно, ей-богу.

Единственный способ как-то обратить внимание на городские пространства — сделать так, чтобы делать это было выгодно. В разных смыслах. И в смысле не нарушать закон, и в смысле прибыль получать. Если вспомнить ту же Барселону, то чего там только не придумывали городские власти, чтобы найти деньги на обустройство площадей и набережных, — от убеждения и налоговых послаблений до жестких регламентирующих мер. Надо сказать, что усилия не пропали даром. Кроме социальных дивидендов, то есть улучшения качества жизни населения, Барселона сильно повысила свою туристическую привлекательность и стала принимать у себя многолюдные международные конгрессы, на что способен не всякий европейский город.

Но для этого нужна воля и способность видеть в промежутке между приносящими доход стройками не досадную пустоту, которую так и хочется заполнить парочкой офисных башен, а городское пространство. И еще — отдавать заказ в руки тех, кто способен с ним совладать.