Двойной стандарт боли

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
27 августа 2007, 00:00

«Годы оккупации» Эрнста Юнгера — удивительный сплав острого ума, тончайшей чувствительности и отчетливой «моральной подслеповатости» в вопросе военных вин и тягот

Испытания и ужасы Первой мировой войны дали миру целую группу выдающихся писателей, которые по-разному трактовали ее уроки. Книги фронтовиков Хемингуэя, Барбюса, Ремарка и многих других стали фактом не только художественной жизни, но — в степени не меньшей — и политической.

В ряду этих имен стоит и имя Эрнста Юнгера. Но если первые трое были выразителями взглядов или пацифистских, или левых, стали в итоге символами антифашизма и подвергались нападкам со стороны националистов как собственных стран, так и всей Европы, то Эрнст Юнгер сделался символом нового немецкого национализма и был привечен Гитлером. Более того, он активно сотрудничал с главной нацистской газетой, пресловутой «Фёлькишер беобахтер». Если девизом Хемингуэя стал призыв «Прощай, оружие» (которое он посчитал возможным вновь поднять только против нацизма), то Юнгер романтизировал войну, а его девизом можно считать понятие тотальной мобилизации как формы существования современного общества, в котором мир и война уже неразличимы.

Юнгера считают одним из основателей философского и политического течения «консервативной революции». Точкой отсчета для окончательного оформления его взглядов стал Версальский мирный договор, воспринятый как оскорбление и вызов немецкой нации. Брат и соратник Эрнста Юнгера Фридрих писал: «Национализм имеет нечто опьяняющее, дикую расовую гордость, могучее восприятие жизни… Он фанатичен, так как все расовое фанатично и несправедливо».

И вот Юнгер исключительно популярен в германском националистическом сообществе. Но одновременно он симпатизирует и большевизму — как удачной форме тотальной мобилизации — и размышляет над возможностью использования в Германии плановой системы. Он близок к группе германских национал-большевиков, пытающихся синтезировать опыт большевизма и национализм. Вот почему некоторые из лидеров Коминтерна предлагают привлечь его в компартию. Но он никогда не заходит так далеко. Интернационализм и эгалитаризм коммунизма отталкивают его.

Справедливости ради следует сказать, что хотя Юнгер приветствовал приход Гитлера к власти, но быстро разочаровался в нем, посчитав его политику авантюрной. И тем не менее даже после поражения Германии, когда и писались «Годы оккупации», в юнгеровских рассуждениях о Гитлере чувствуется: он продолжает находиться под определенным влиянием этого человека: «Раздробленная на кусочки, прорезанная коридорами, разграбленная, обескровленная страна оказалась в окружении хорошо вооруженных, опасных соседей. Это был страшный серый сон. И вот поднялся незнакомец и сказал то, что нужно было сказать, и все почувствовали, что он был прав».

Значительная часть творчества Юнгера — дневники, которые он вел в течение многих лет, начиная еще с Первой мировой войны. «Годы оккупации» — часть этого гигантского, почти ежедневного труда. Возможно, самая интересная часть, потому что годы поражений, страданий и унижений заставляют осмотреться и задать себе и другим вопрос: а правильно ли мы жили? Нет ли в переживаемом нашей собственной вины?

Юнгер, несмотря на поражение Германии, остается верным себе. Его дневники — не столько размышления о причинах катастрофы, сколько очередное переживание несправедливости судьбы по отношению к Германии. Читаешь, и возникает странное ощущение какой-то нереальной отстраненности автора от реалий происходящего. Или, точнее, поразительное для интеллектуала такого уровня сочетание рефлексии по поводу текущих событий с полным игнорированием истоков трагедии.

Удивительно: в ряду глубоких размышлений о литературе, истории, природе ни одной мысли о своей личной ответственности как человека, проповедовавшего взгляды, в конце концов ставшие идеологической основой нацизма, а значит, и фактической основой германского краха. Ничего об ответственности других людей, в этом крахе соучаствовавших... В августе 1945 года из английского плена возвращается брат Юнгера — физик, служивший вычислителем немецких ракетных ударов по Лондону. Они вместе обсуждают технические детали военной работы брата, перспективы использования их в мирное время — так, будто раздирающие душу Юнгера страдания немецкого народа не имеют никакого отношения к бомбежкам Лондона. Человек, который сотрудничал в «Фёлькишер беобахтер», не замечает лицемерного трагикомизма своего комментария к какой-то статье Ильи Эренбурга, о котором он пишет «бандит по фамилии Эренбург». Статье, в которой будто бы Эренбург призывает не щадить даже ребенка в чреве матери. Таких слов у Эренбурга нет. Но какой советский, русский человек не чувствовал правоты его действительно сказанных, знаменитых слов «Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя»?

Юнгер прожил более ста лет и умер относительно недавно, в 1998 году. Он мог видеть крах Советского Союза и оживление мифа об изнасилованной Германии, о равной вине в различных зверствах победителей и побежденных. Юнгер, который жил в американской зоне оккупации, пишет, что, «хотя известия, просачивающиеся сюда с Востока, зачастую противоречат друг другу, среди них нет ни одного хорошего, так что с уверенностью можно сказать, что страсти, которые там кипят, превосходят все мыслимые страдания, когда-либо выпадавшие на долю людей». И это после того, что происходило в германских концлагерях и что не было для него секретом, о чем сам он сказал: «Я так и думал, что все это когда-нибудь выплывет на свет во все своем безобразии». Не в ужасе, а в безобразии.

И когда в предисловии к книге Юнгера сравниваются возмущение Юнгера насилием, которое, возможно, позволяли себе солдаты Красной Армии, и возмущение этими фактами Льва Копелева, посаженного в 1945-м за «ложный гуманизм» по отношению к немцам, это все-таки грубое передергивание. Копелев мог позволить себе быть гуманистом по отношению к немцам, немец после Освенцима не имел права быть снисходительным к своему народу.