Действующее лицо

Книги
Москва, 10.09.2007
«Эксперт» №33 (574)
«Грех» Захара Прилепина — книга, своим несовершенством и искренностью стирающая последние границы между автором и его героем

Захар Прилепин — 32-летний человечище, филолог, сменивший десяток профессий (от кладбищенского, как водится, рабочего до гендиректора нижегородской газеты), дважды побывавший на Второй Чеченской добровольцем (командир отделения ОМОНа), счастливый многодетный семьянин, активный сопартиец Эдуарда Лимонова, автор двух романов — «Патологии» (про Чечню) и «Санькя» (про Партию, Похожую На НБП), финалист «Нацбеста», литератор, удостоенный, невзирая на неудобосказуемую оппозиционность, встречи с президентом Путиным (в числе прочих счастливцев) и бесед с господином Сурковым (кажется, даже приватно). «Грех» — его третья книжка. Написано — «роман в рассказах»; вранье, нормальный сборник, куда даже прилепинские стихи включены весомым шматом — под изящным лейблом «иными словами».

Рассказы — незамысловатые; восемь развернутых случаев «из жизни Захарки». Вот деревенская юность — лето звенит, свинью режут, двоюродные сестры строят глазки. Вот четверка приблудных щенков лает и носится по двору, как смешной многолапый парафраз счастливой любви. Вот смена в ночном клубе, где Захарка работает вышибалой, а московская бандитва решила поучить местных крутых, превращается в метафору новой Гражданской, раздирающей страну в 90-х. Вот Захарку Сержанта нагоняет в чеченских буераках глупая тяжелая пуля — альтернативный финал судьбы, по юкио-мисимовски желанный. С позерством и пижонством у Прилепина вообще не хуже, чем у его предтечи и партайгеноссе Лимонова, который тоже, помнится, с Мисимы мечтал делать если не жизнь, то смерть.

Впрочем, пижонство и позерство, ежели за ними стоит мало-мальски сильная и состоятельная личность, — вообще не самые плохие вещи: страх потерять лицо способен обернуться мужеством, желание выглядеть красиво оказывается прививкой от подлости.

Хотя прицельно и справедливо попинать Прилепина по болевым точкам — дело нехитрое. Пишет он неровно. Перебарщивает с пафосом — да и с нарциссизмом, с любованием собой-Захаркой, с упоением собственной силой-ловкостью-ладностью-способностью выпить литр или приворожить самцовым магнетизмом каждую вторую спелую (прилепинское вполне словцо) телку. Легко, особенно в лирике, сваливается в пошлость — в какие-нибудь «тяжелые, спелые (ага!) украшения моей любимой»: Захар, не говори красиво...

Пинать его всерьез, однако, не хочется. Потому что — подпадаешь ведь под обаяние: и личности, и — отдельно — текста. Слишком уж много в этом тексте жадной радости жизни; той, которая — острое до пронзительности ощущение каждого момента, чем бы он ни был наполнен. Пускай даже горем или отчаянием.

«Господи, строгий Боже, как же ты недоглядел, что я стою, улыбаясь. Даже что просто стою. Нет ощущения времени. Теплый, безумный, живой, вижу сплошное счастье. Куда мне столько его». Радость — как температура, которая у Прилепина и его лирического альтер эго всегда словно бы 37,2; и слишком уж редко, чтобы пинать с ходу, это 37,2 по нашим временам, когда температура у всех преимущественно нормальная, комнатная.

Вот что, собственно, особенно в

У партнеров

    «Эксперт»
    №33 (574) 10 сентября 2007
    Кавказ
    Содержание:
    Кризис перепроизводства силы

    По итогам пяти лет ничем не стесненной борьбы с терроризмом Ингушетия стала самым неспокойным регионом на Северном Кавказе

    Обзор почты
    Международный бизнес
    Экономика и финансы
    Культура
    На улице Правды
    Реклама