«Монополия — это всегда плохо»

Евгений Уткин
17 сентября 2007, 00:00

О том, как Еврокомиссия планирует сделать европейский энергетический рынок более конкурентным, рассказывает еврокомиссар по энергетике Андреас Пиебалгс

В последнее время Евросоюз все чаще воспринимает Россию не только как основного поставщика энергоресурсов на свои рынки, но и как серьезную угрозу для своей энергобезопасности. Потребность ЕС в газе постоянно растет, а собственные запасы стремительно сокращаются. По данным Еврокомиссии, к 2030 году 85% всего потребляемого в ЕС газа будет импортироваться (в 2000-м импорт газа составлял «всего» 50%).

Наиболее вероятным источником для восполнения грядущего дефицита выступает Россия. Ее доля в общем энергопотреблении Евросоюза может значительно возрасти, а значит, возрастет и так называемая зависимость ЕС от своего газодобывающего соседа.

Европейцы крайне заинтересованы в увеличении поставок российского газа, но при этом хотели бы достичь своей цели, не давая России и «Газпрому» возможности усилить собственные позиции в Европе. В переговорах с российской стороной они обычно объясняют свою озабоченность тем, что Россия якобы играет по нерыночным правилам, так как не хочет допускать всех желающих к экспортной трубе, а «Газпром» — это монополия. По словам европейцев, их энергетический рынок либерализован, поэтому на нем не могут действовать монополии, в связи с чем надо расчленить вертикально интегрированный «Газпром» и отобрать у него монополию на трубу. Кроме того, ЕС активно сопротивляется намерениям «Газпрома» приобретать различные энергетические активы внутри самого Евросоюза.

Не меньше еврокомиссары обеспокоены тем, что страны — члены ЕС не выступают единым фронтом в отношении «агрессора». Чтобы прекратить практику двусторонних договоренностей с Россией, а также обезопасить себя от посягательств российского монополиста, Евросоюз решил издать директивы, в частности, запрещающие «Газпрому» и ему подобным компаниям покупать энергетические активы внутри ЕС и узаконивающие раздел вертикально интегрированных компаний внутри союза. Очевидно, что подобная директива Еврокомиссии затронет не только интересы российских экспортеров, но и многих европейских энергетических монстров. Об этом и о других аспектах европейской энергетической политики «Эксперту» рассказал еврокомиссар по энергетике Андреас Пиебалгс.

Нам нужна конкуренция

— Еврокомиссия 19 сентября должна представить пакет документов по регулированию энергетической сферы. И что вы решили?

— По опыту могу сказать, что в Еврокомиссии имеются различные взгляды на энергетическое будущее, и не факт, что все представленные документы не претерпят существенных изменений. Поэтому мы ничего еще не решили, будем решать только 19 сентября.

— Не могли бы вы подробнее рассказать, о чем идет речь?

— Речь идет о пяти новых юридических документах, о пяти директивах. Две по регулированию рынка газа и электричества, две по транзитам и транспортировке газа и электричества между различными странами и пятая директива о создании нового агентства по сотрудничеству европейских регулирующих органов. Основные пункты как в газовой, так и электрической сфере очень похожи и просты: разделение производства, транспортных сетей и сбыта энергоносителей.

— Но против этого выступают серьезные противники в лице национальных монополистов вроде итальянской Eni, которая неоднократно подчеркивала свое несогласие, указывала на экономическую нецелесообразность такого разделения.

— Это понятно. Если у тебя есть и производство, и сети, то ты можешь уберечь себя от конкуренции. Такая же реакция и у крупных французских и немецких компаний. Трудно себе представить, что они в один голос воскликнут: «О, как это хорошо! Идите и делите». Но это все равно нужно делать.

— Но даже если директивы будут приняты, как они будут выполняться в каждой отдельной стране?

— Директива — общий закон, адаптируемый в каждой отдельно взятой стране. Затем, следуя местным законам, у компании остается два пути: либо продавать сети, либо их отделять, создавая компанию — оператора сетей. Оператор просит у вас деньги на инвестиции, вы получаете прибыль, если она есть, но вы не имеете права управлять оператором. То есть вы остаетесь собственником, но ничего не решаете.

В некоторых странах процесс отделения не представляет никаких трудностей, например в Великобритании. В Италии уже произошло разделение в электроэнергетике. В Испании и Венгрии — и в электроэнергетике, и в газовой сфере. И ни в одной из этих стран мы не наблюдали негативных явлений, которые бы заставляли повернуть реформы вспять. Мой коллега, комиссар по конкуренции, тщательно анализировал ситуацию и пришел к выводу: если мы не будем это делать, нельзя надеяться на конкуренцию в энергетической сфере. А это нужно европейскому потребителю.

— Будущие директивы в российской и иностранной прессе были восприняты как прямое давление на «Газпром» с целью ограничить его экспансию на европейские рынки.

— Это не так. Утечка части информации, причем не совсем корректной, дает не вполне четкое представление о происходящем. Но, с другой стороны, понятно, что «Газпрому» это не нравится. «Газпром» — это, по сути, Eni, у них одна философия.

Теперь о сетях и участниках из третьих стран — тут должны быть определенные правила. Но я утверждаю, что никакого антироссийского или антигазпромовского текста в директивах нет. Мы лишь хотим, чтобы все потребители были хорошо обеспечены и чтобы не было монопольной ситуации. Когда я монопольный владелец, мне становится неинтересен этот рынок, я не вкладываю в него деньги, а ищу другие рынки. И это таит некую угрозу. «Газпром» является самым большим поставщиком энергии в Европу, и нам бы не хотелось, чтобы он владел всем. Иначе мы будем слишком зависимы.

— Но вы знаете лучше меня, что в Европе наступает спад собственного производства углеводородов при одновременном росте потребления. Тогда такие компании, как «Газпром», Sonatrach, будут естественным образом иметь все больший вес и можно будет говорить не об одном монополисте, а о клубе монополистов.

— Это не совсем так. Например, «Газпром» и Sonatrach — конкуренты. Иногда их интересы совпадают, но у них разные собственники. Поэтому нельзя думать о газовом картеле. Потом, в Европе мы создаем такую ситуацию, когда для повышения конкуренции монополист, который добывает или поставляет энергоресурсы, должен обязательно продавать часть своим конкурентам.

— Но это совсем небольшая часть?

— Да, это немного, но тем не менее создает ликвидность рынка. И подтачивает монополию. Монополия — это всегда плохо, она порождает проблемы или с ценами, или с поставками.

Это дело консорциума

— Поговорим о ситуации вокруг Кашагана. Вы надеетесь, что стороны сумеют договориться?

— Я искренне надеюсь на это. Я был там в прошлом году и думаю, что ситуация сильно отличается от сахалинской. Представители консорциума, разрабатывающего месторождение, мне показали тогда, как они работают. И мне трудно понять, где они нарушили правила. Например, в проекте «Сахалин-2» вырубался лес, поэтому можно было предположить нанесение ущерба окружающей среде. К тому же на Сахалине было много различных компаний-субподрядчиков.

— Кашаган расположен на Каспии. Кроме нефти и газа в Каспийском море есть осетровые рыбы. Может, это им нанесен ущерб?

— Я так не думаю. В консорциуме есть казахстанская госкомпания «Казмунайгаз». И Казахстан тщательно следил за соблюдениями экологических требований. Я могу допустить, что консорциум случайно нарушил какое-то правило, по незнанию или по неосторожности. Но странно, что речь может идти о десятках миллиардов долларов.

— В прессе еще год-два назад проходили новости, что в консорциуме зрело недовольство Eni и что некоторые участники не прочь были сместить итальянскую компанию с лидирующего положения. Ясно, что если в консорциуме нет единого мнения, трудно противостоять давлению.

— Да, я слышал о подобных спекуляциях. Это консорциум, и они решают все сами. Я даже их об этом не спрашивал, и они мне о подобных проблемах не сообщали, да и вряд ли бы рассказали. Но основной документ — договор о разделе продукции, и он позволяет разрешить конфликт.

— Но пока проект не выйдет на окупаемость, правительство получает копейки. А значительное смещение сроков и заметное подорожание проекта не могли обрадовать Казахстан, который лишается внушительной прибыли. Поэтому он и хочет сейчас или больше продукции, или большую квоту «Казмунайгазу».

— Все стороны сейчас понимают, что остановка проекта будет стоить слишком дорого. И вероятно, попробуют договориться без конфликта. Условия там действительно очень суровые, не как в Саудовской Аравии, где копнул лопатой — и пошла нефть. Температура, кажется, от минус сорока до плюс пятидесяти.

— Если генеральный директор Eni Паоло Скарони не сумеет решить ситуацию, то, может быть, большая артиллерия — визит Романо Проди в Астану в октябре — разгонит тучи?

— Это дело консорциума, а не только отношений Италии и Казахстана или Еврокомиссии и Казахстана. Чтобы полностью остановить проект, нужно около трех месяцев. Чтобы заново начать, на это уйдет больше года. И я думаю, стороны не хотят терять драгоценное время.

Не надо политики

— Как вы восприняли недавнее сообщение об участии Total в разработке Штокмановского месторождения?

— У нас, как у потребителя, огромный интерес к Штокману. Нам неважно, кто будет разрабатывать, важно, что газ придет в Европу по газопроводу.

— То есть у вас никогда не было негативного отношения к «Северному потоку»?

— У комиссии никогда. У некоторых стран Европы, да, было. Но я рад, что у «Газпрома» появился партнер по проекту, который разделит все риски.

— Не только риски, но и будущую прибыль.

— Да, и мне не удивительно вовсе, что «Газпром» долго решал, с кем ему разрабатывать Штокмановское месторождение. Это непростой проект, тут лучше семь раз отмерить. Кроме того, он еще окончательно не решил, как пойдет газ. Кажется, и по трубопроводу, и с помощью танкеров.

— А как вы смотрите на «Южный поток»? Не конкурирует ли он с другими спонсируемыми вами газопроводами?

— Конечно, он конкурирует немного с Nabucco. Но мы понимаем, что это повышает безопасность поставок газа в Европу. Хотя поставщик и тот же, но пути поставок разные. При этом в Nabucco наша заинтересованность больше, так как здесь появляются новые поставщики газа — Азербайджан, Туркменистан, Казахстан, Иран.

— Вы упомянули Иран. Разве там нет сложностей?

— Да, вы правы. Я надеюсь, что вопрос обогащения урана будет решен. Это создает проблемы не только для поставок энергоресурсов, но для гораздо большего спектра вопросов. Поэтому ЕС прикладывает много усилий, чтобы решить иранскую ядерную проблему. И хорошо, что здесь все выступают единым фронтом, и Россия, и Китай. Конечно, экономические интересы могут быть разными, но все понимают, что цена вопроса слишком велика.

— А как вы могли бы прокомментировать разговоры о введении поста европейского министра энергетики?

— Прежде сами европейские страны должны претерпеть определенную эволюцию и выработать позицию по энергетике. Например, министры Испании и Алжира встречаются часто — у них общие интересы и рынок. А если туда поеду я и скажу: «Господин президент, поставьте столько-то кубометров газа» — он скажет: «Окей. Но куда, по какой цене» и так далее. А я не знаю и вынужден буду ответить: «Подождите, сейчас кто-то другой придет». Ну и зачем это нужно?

— Если Европа договорится внутри себя, то она может теоретически заключить договор о поставках газа с Россией? При этом, являясь реально большим игроком, Европа имела бы возможность добиться лучших условий, чем отдельные страны или компании.

— Да, многие в Европе так думают. Я инстинктивно боюсь такого подхода. Это типично политический подход. Я бы все-таки предпочел, чтобы поставки осуществлялись на рыночный основе. Вот где бы действительно был полезен такой подход, так это в упомянутом вами «Южном потоке». Хорошо бы договориться, какие страны и как будут финансировать проект и куда он пройдет. Но и здесь можно создать консорциум и решать все рыночными способами.