Экспорт суверенной демократии

Валерий Егозарьян
24 сентября 2007, 00:00

В Китае осознают неизбежность демократизации, а потому с большим вниманием относятся к российскому опыту последних лет. В том числе к идее суверенной демократии, которую здесь понимают как соединение сильного, самостоятельного государства и свободной личности

Пекинский аэропорт нашему Шереметьево даже не двоюродный брат, так — дальний родственник. Сравнение, как вы понимаете, не в пользу последнего. Таможенники, пограничники, полиция работают четко, практически без очередей, этакая хорошая китайская копия швейцарских часов. Проходишь через эту «машину времени», попадаешь собственно в Китай и сразу чувствуешь: влажность высокая и душно. Душновато в прямом и переносном смысле слова. Когда понимаешь это эмоциональное ощущение, осознаешь, что прошел в аэропорту реальную «машину времени», перенесшую тебя лет на двадцать назад.

Однако не все так просто. Представьте себе СССР середины 80-х годов прошлого века — все одинаково одеты, высказываются в соответствии с последним постановлением ЦК, взгляд у всех тождественно преданный, хотя немного неискренний (все-таки уже не 70-е). Вот только вокруг практически «дикий запад»: здания из стекла и металла, многополосные шоссе с отличным покрытием, «фольксвагены», «тойоты», «крайслеры», «хёндаи» и проч. (правда, все китайского производства), шикарные магазины и огромные отели с вечерней подсветкой. Таким, наверное, нам раньше должен был представляться будущий коммунизм — слегка диссонирующее сочетание джакузи с брошюркой Ильича или Мао Цзэдуна. Хотя тогда вариант обязательного изучения трудов товарища Мао не казался перспективным.

Китайские вопросы

Сегодня Китайскую Народную Республику ругают за нарушение прав человека, за нежелание сокращать профицит торгового баланса, за негибкую валютную политику, за отсутствие демократии — в общем, за все, что пока позволяет китайскому государству быть достаточно успешным. Но на поверхности только один мотив — критики Китая прежде всего просто его боятся. Понимания загадочной азиатской ментальности у основной массы европейцев хватает лишь на осознание того, что сильный Китай — серьезная проблема для многих, и меньшая часть разумеет, что слабый Китай — еще большая проблема, но уже для всех.

Никто, собственно, по-настоящему не понимает тех политических и социальных процессов, которые сегодня происходят в китайском обществе, а также того, к чему они могут привести. А в том, что эти непростые процессы идут, мне пришлось убедиться на китайско-российском форуме политологов. Прошедший в сентябре в Пекине, этот форум был организован по инициативе китайской стороны, что само по себе показательно. Партнером от России выступил Институт общественного проектирования.

Форум проходил под названием, которое у всех, кто его слышал, вызывало легкую иронию и улыбку: «Китай и Россия: демократическое строительство в международном контексте». Действительно, какие уж тут успехи демократического строительства? Поначалу было совершенно очевидно, что китайские политологи по решению ЦК КПК должны провести мероприятие по пропаганде идеи существования различных демократий, одна их которых — и она совсем непохожа на западную — пригодна для КНР. Одновременно, очевидно, предполагалось клеймение американского «экспорта» чуждой западной демократии, а российская сторона должна была добросовестно выступить заинтересованным в успехе мероприятия партнером.

На деле оказалось все намного сложнее и интереснее. Китайские коллеги неожиданно принялись за обсуждение проблем, действительно непосредственно связанных с «демократическим строительством в международном контексте». Через час работы форума стала ясна его беспрецедентная открытость и абсолютное соответствие названию, которое уже не вызывало улыбки. Это было первое за несколько месяцев содержательное мероприятие, в котором я участвовал. Никто не спал, как это обычно происходит с нашими политиками и учеными на подобных встречах: одна сторона участвующих выражала внимание и неподдельный интерес, вторая — удивление.

Хозяева без лишних «китайских церемоний» (не совсем их исключая, конечно же) пытались вытащить из нас смысл и содержание термина «суверенная демократия». Они быстрее многих российских граждан сообразили, что в этом словосочетании есть идея, предполагающая гармоничное сосуществование свободной личности и сильного государства, которые (о чудное открытие для российской политической элиты!) не противоречат друг другу. Гармонично развивающаяся личность нуждается в свободе выбора, приобретения, обладания, выражения и проч. Обеспечить гражданину соблюдение его свобод и прав в состоянии только сильная власть, способная заставить всех участников системы общественных отношений следовать установленным правилам игры, и с этой половиной уравнения ЦК КПК, похоже, давно согласен.

Вторая же часть уравнения: власть, в свою очередь, должна знать, что ее сторонником, защитником, патриотом может быть только свободный человек, обремененный собственностью и правами, пробуждающими ответственность, — находится пока на стадии изучения, и не только в Китае. Уходит время на осмысление, казалось бы, простой зависимости: ответственность не порождает прав, но наоборот — право, через какое-то время, объективно порождает ответственность. Научить ответственности может только обладание реальным правом выбора.

Нет никакого противоречия в строительстве сильного государства и в развитии демократии. Более того, это неразрывные составляющие здорового единого государственного организма — одно дополняет другое, они практически невозможны друг без друга. Это, на мой взгляд, и есть содержание суверенной демократии.

Не повторить судьбу СССР

Китайская сторона хотела услышать от нас ответ на два незатейливых вопроса. Что сегодня для КНР более эффективно — продолжать экономические реформы, а к политическим перейти позже или уже можно параллельно начинать политическое переформатирование? Как следует проводить политические реформы, чтобы не повторить судьбу СССР?

Безусловно, эти вопросы не задавались напрямую, но было совершенно очевидно, что Китайская академия общественных наук ищет ответы именно на них.

А кто о клинической смерти может рассказать лучше пациента, ее пережившего? Мы со своим Советским Союзом исполнили роль подопытных кроликов. Мы показали всем, как не нужно делать. Умные сейчас учатся на наших ошибках и продолжают изучать опыт нашего распада и выживания, а мы очень медленно учимся на своих собственных. Хотя некоторым, правда, впрок этот опыт не идет, но китайцы не из их числа.

Воплощение теории модернизации Дэн Сяопина через ускоренный рост экономического потенциала в условиях сочетания плана и рыночных отношений позволило Китаю, в котором не так давно было только загнанное сельское хозяйство, достичь уровня самых развитых государств мира. Экономический рост здесь продолжается, но, судя по всему, у руководства страны возникло ощущение, что используемые сегодня механизмы управления далее могут оказаться неэффективны и только притормозят развитие. К тому же активное внедрение на протяжении последних двух десятилетий элементов частной собственности еще более актуализировало проблему собственности на средства производства. А изменение этих правил игры — это уже не просто экономические реформы, это уже переформатирование системы общественных отношений, это реформы политические.

Тут еще, как назло, в Китае тоже нашлись свои либералы. После трех десятилетий полного забвения политологии в китайских вузах (в связи с ненадобностью и несоответствием задачам культурной революции) об этой науке снова вспомнили. К 90-м годам ХХ века появилось много новых китайских политологов и учебных материалов, среди которых были «экспериментаторы», соединявшие китайскую политологию с западной. И сегодня подросшие приверженцы этих взглядов, среди которых есть даже отдельные руководители, по сообщению наших китайских коллег, при анализе политических проблем — о ужас! — не руководствуются марксизмом, заявляют о своей приверженности либеральным ценностям и отрицают социалистический строй.

Что же делает подавляющее консервативное большинство в коммунистическом и недемократичном Китае, заслышав одинокие голоса доморощенных отечественных либералов? Отправляет их в тюрьму? Нет. Исключает из партии? Нет. Игнорирует? Нет. Оно, т. е. коллективный разум, изучает этот «демократический писк» и пытается принять решение о целесообразности начала дискуссии по этому поводу и просчитать ее возможные последствия для руководящей роли КПК. Это же уже XXI век!

Наши рекомендации свелись к совету не спешить. Китай и так проделал огромную работу в довольно сжатые сроки. Но при таких объемах и скоростях, в условиях внешнеполитического давления, довольно велики риски. В КНР любой намек на повтор реакции советского распада или российской приватизации 90-х даст такой эффект по всему белому свету, что никому мало не покажется. Представьте себе, что хотя бы два-три процента населения Китая поедут по миру счастья искать… Кто готов приютить тридцать-сорок миллионов человек, к тому же не поддающихся ассимиляции и жестко сохраняющих свою ценностную систему? И мы должны быть готовы к тому, что, как только Китай решит для себя проблему наиболее оптимальной конвертации своего экономического капитала и потенциала в политическую модернизацию, его поезд пойдет в разы быстрее.

Правда, у китайцев ко времени совсем иное отношение. Они не торопятся — у них были тысячелетия развития до рождения западной демократии, и китайцы, вероятно не без оснований, полагают, что у Китая будет еще какое-то время после их исчезновения. В Поднебесной все измеряют эпохами, а дежурный временной отрезок — династия. Мы с коллегой убедились в этом, посещая пекинские антикварные лавки, где не могли от продавцов добиться конкретных дат создания той или иной вещи. На эти вопросы они отвечали просто: «Это династия северная Сун, а это — династия Мин». Понять приблизительно, о каких датах идет речь, можно, заглянув в карточку с перечислением династий и сроков их правления, которые раздают почти во всех магазинах. И все-таки карточка не панацея: династия северная Сун правила хотя бы 167 лет, но династия Мин — почти три столетия!

В такие моменты понимаешь, что мы разные, что зря многие нас стараются записать в азиаты — занято. Возможно, только на контрасте есть шанс лишний раз убедиться: Россия — страна европейская. Об этом я думал, когда проходил через «машину времени» к самолету, на выход из Китая.