От Дебора до обеда

Александр Гаррос
19 ноября 2007, 00:00

Фредерик Бегбедер репетирует закат Европы в постелях русских нимфеток

«Я давал кандидаткам очень точные инструкции: им полагалось, стоя на четвереньках, ущипнуть себя за соски, лизнуть пол… потом… накрасить помадой губы своей партнерше, побрить лобок моей бритвой и пустить слюни себе на грудь — короче, любезно поунижаться. А что такого: самец — это вполне предсказуемый механизм. Мы все кончаем до обидного банально…»

Видимо, любовь читателя к писателю — механизм чуть менее предсказуемый. Русский читатель преданно любит французского провокатора, пижона, сноба, тусовщика, гламурщика и антигламурщика Фредерика Бегбедера уже пяток лет. И судя по плотности набегов гривуазного галла на ночные клубы обеих столиц, пользуется взаимностью. Теперь же Бегбедер решил наконец конвертировать светские амуры в литературу. «Идеаль» — роман о России. Ну и, так сказать, о любви.

Транслировать «речь влюбленного» доверено испытанному авторскому альтер эго, Октаву Паранго, тому самому едко-циничному рекламщику корпорации «Манон», чьи уста Бегбедер зарядил некогда овердозой автобиографического яда — и получился кусачий бестселлер «99 франков». Успеха дебютного романа ни одно другое бегбедеровское сочинение не повторило; так что для розыгрыша русской карты вызван именно Октав, кризисный бегбедеровский 007. В глобальном спектакле, которым, по философу Ги Дебору, обернулась наша цивилизация, у Октава теперь функция спеца по поставке молодого мяса: он сделался скаутом в модельном бизнесе, резидентом «международного хотизма». Задача-максимум — по заказу гнусного косметологического концерна «Л’Идеаль» разглядеть в одной из несовершеннолетних русских поблядушек будущую Катю Мосс или Клаву Шиффер. Задача-минимум — выпить, вынюхать и перетрахать всё, что только можно, по ходу преисполняясь острой жалости к себе и комментируя гнилостный закат Европы (к которой для такого случая причислена и наша Раша). Чем Октав и занимается с упоением, а после — исповедуется в грехах в храме Христа Спасителя священнику с выковырянным из классика Chekhoff’а именем о. Иерохиромандрит. Исповедь эта, более похожая на неприличный анекдот про кавказца и уролога («Жалуетесь?» — «Нэт! Хвастаюс!»), и есть, строго говоря, роман; и помимо как бы шокирующего разврата и идеологического фрондерства там наличествует еще и история как бы любви к тринадцатилетней русской лолитке (травестирующей набоковскую героиню в той же ровно мере, в какой сам Октав — травестийная версия всех галлов, инспектировавших Россию, от де Кюстина до Дюма); но в светлом чувстве скрывается жестокая подстава а-ля Альмодовар или хардкор-версия мексиканского «мыла», так что в итоге мы обнаруживаем разочарованного Октава на исповеди в ХХС обвязанным взрывчаткой в таком количестве, что ее вполне достаточно для возвращения на место бассейна «Москва».

Деяние, безусловно, благое с точки зрения архитектурного вкуса — однако в целом неясно, стоит ли отечественному читателю так уж радоваться ответному вниманию со стороны мсье Фредерика. То есть обижаться на непременную клюкву было бы глупо — Бегбедер достаточно умен, чтобы всяческие «медведи, волки и крестьяне в каракулевых шапках», попадающиеся под колеса ж/д-экспресса Москва—СПб, гляделись осознанной самопародией. Но любовь и восхищение, питаемые Бегбедером к России, определенно сродни аналогичным чувствам, которые его герой испытывает к русским нимфеткам, — ну и механизм проявления сходный, см. цитату в начале. А впрочем, радость или обида тут вообще ни при чем — понятно же, что Бегбедер просто придумал маркетинговый ход, призванный обеспечить хорошие продажи и освежающий скандал равно в России и Европе. Насчет Европы не знаю, а в России — явно сработает. Недавний парный визит в Москву Бегбедера и Уэльбека, степенью ажиотажа более напоминавший мероприятие шоу-бизнеса, тому порукой.

Вообще эта сладкая парочка, Бегбедер и Уэльбек, — идеальный тандем для экспорта французской версии антиконсьюмеристского брюзжания. Один — шутник, похабник, светский балабол, сыплющий бодрыми псевдопарадоксами вроде «Бог лучше ГУЛАГа и дешевле “Бентли”»; другой — мрачный затворник, меланхоличный упырь, дотошно препарирующий экзистенциальную импотенцию европейца. Объединяет же их, конечно, базовый символ женского полового органа, на котором оба автора отчетливо зациклены. О да! П…да как бренд, абсолют, точка отсчета и невозврата, универсальный рыночный эквивалент и философский символ: «зеро», та самая дырка от бублика, к которой уместно обращать вечные евровопросы галльскому интеллектуалу с кризисом среднего всего. П…да, наконец (о, велик родной язык!), как то, из чего все вышли и чем всё накроется. Глубина подобного подхода потрясает…

Однако стоп: ерничать легко, но ведь не все йогурты одинаково бесполезны (Бегбедер, как экс-работник Danone, со мной согласился бы). Антиконсьюмеристская матрица, безусловно, уже набила оскомину — прежде всего потому, что давно сделалась безнадежно фальшива: отважная критика общества потребления отменно потребляется, погромы гипермаркетов занимают в гипермаркетах целый отдел, похороны Запада вытягивают из покойного стабильный поток евродолларов. Однако банального писательского таланта никто пока не отменял. И у Уэльбека — с его глобальным пессимизмом, тошнотным психологизмом и острым ощущением мутации современного человека — он есть. Как есть у Брета Истона Эллиса, умеющего сгустить отмороженную шизу шопо- и брендоголиков до стивенкинговского ужаса. Или у Чака Паланика, катарсически заставляющего своих бунтарей-юродивых подставлять плечо под Иисусов крест…

А у Бегбедера таланта нету.

Есть рыночная сметливость, умение начинять тексты строго отмеренными порциями эпатажа, слезливости, нарциссизма и закамуфлированных под афоризмы слоганов. Есть журналистская бойкость, способность связывать всё со всем и копать нарративные траншеи от Дебора до обеда… Ну и всё, собственно.

Кончают все до обидного банально, это да. А пишут, к счастью, по-разному.