Молчание войны

Всеволод Бродский
26 ноября 2007, 00:00

Александр Сокуров снял фильм про чеченскую войну, который оказался самой неожиданной и живой его работой

Последние десять лет — если не считать перерыва на «Русский ковчег» и документальное кино — Александр Сокуров занимался триптихами. Большие европейские режиссеры любят создавать масштабные циклы, но Сокуров, видимо, любит вдвойне — потому что одновременно он делал сразу два триптиха. Первый — «Молох», «Телец» и «Солнце», про взаимоотношения власти и человека, божественного и земного начала, — уже завершен. Второй — про родителей и детей, про вписанность человека в сложную наследственную цепочку — готов на две трети: «Мать и сын» вышли в 1996-м, «Отец и сын» — в 2003-м. На первый взгляд новый фильм Сокурова «Александра» вполне мог бы стать завершением этого цикла, получив название, например, «Бабушка и внук». На деле же фильм с Галиной Вишневской про чеченскую войну, в котором никакой войны, собственно, не видно, не только не вписывается ни в какой сокуровский цикл, но и вообще основательно выбивается за пределы привычного нам его творческого метода.

Резервация тоски

Сокуров — ученик и друг Тарковского, естественным образом приобретший статус главного продолжателя его дела. Во многом именно Сокуров несет ответственность за то, что в глазах всего мира наш кинематограф до сих пор выглядит островком глубокомыслия и многозначительности среди всеобщего торжества легкости и стремительности; от нас по-прежнему с некоторой обреченностью ждут тяжелых, томительных откровений, столь близко, увы, соседствующих с претенциозным занудством.

Видимо, этим и объясняется нежданный и труднообъяснимый — если глядеть с нашей стороны границы — успех Звягинцева; что с того, что его фильмы представляют собой третью выжимку первоначального урожая, сладкую, лишенную мякоти водицу, в которой уже едва заметен первоначальный вкус. Зато он в точности оправдывает ожидания мировой общественности, позволяя выстраивать логичное родословное древо Тарковский—Сокуров—Звягинцев. Соответствовать таким ожиданиям — самый легкий способ проникновения на западные фестивали; однако при этом есть опасность превратить наше кино в резервацию задушевной тоски и напыщенного пустословия.

Но Сокуров, как постепенно становится все ясней, к счастью, не намерен эксплуатировать когда-то заработанный выгодный имидж. Более того, он развивается весьма неожиданным образом, чем, возможно, и вызван его неуспех на кинофестивалях в последние годы.

Если Тарковский, начав с глубоко человеческого кино, с «Иванова детства» и «Андрея Рублева», закончил полным и печальным растворением в абстрактной метафизичности, в каких-то сложносочиненных метафорах «Жертвоприношения» и «Ностальгии» — то Сокуров, что сейчас уже окончательно ясно, движется в противоположную сторону. От декадентских, с примесью очень головного сюра фильмов конца 80-х — начала 90-х — «Дни затмения», «Спаси и сохрани», «Тихие страницы» — до пронзительного «Солнца». До нынешней, совершенно неожиданной «Александры».

Бессловесный диалог

В «Солнце» Сокуров сам встал за камеру — обидевшись, насколько можно понять, на постоянные комплименты его операторам, решил доказать, что за свойственную его фильмам изысканную картинку отвечает в первую очередь он сам. Решение несколько странное — однако вполне оправдавшее себя. «Александру» снял давний сокуровский оператор Александр Буров; зато на этот раз Сокуров, чьи фильмы до сих пор неизменно ассоциировались с именем Юрия Арабова, впервые решил освоить профессию сценариста.

Впрочем, сюжет фильма прост до практически полного его отсутствия. Александра Николаевна (Галина Вишневская, замечательным образом не похожая на себя — оперную диву), мирная бабушка из Ставрополя, приезжает навестить военного внука в Чечне; после недолгого путешествия на бронепоезде, в компании робких, недоуменно глядящих на нее солдатиков, она поселяется на военной базе, в не слишком приспособленной для стариковского быта палатке и погружается в атмосферу странной, полупризрачной войны, проходящей где-то там, за горизонтом, куда периодически уезжает на БТР ее внук, мачообразный капитан разведки. Рядом, под боком, — городок с мирными жителями: станция, базар, полуразрушенные дома. Молодые, оглушенные перманентной трагедией чеченцы. Старые чеченки, живущие в руинах и принимающие Александру как родную. Величественная и болезненная старуха каким-то самоназначенным ревизором ходит по военной базе, проверяет качество еды и состояние носков, залезает, кряхтя, в БТР, исследует боеготовность автоматов Калашникова, строго воспитывает внука, а также рядовых и командира части. Постоянно ворчит. Собственно, это ворчанье, кряхтенье, бормотанье составляет всю словесную ткань фильма. И старуха, и солдаты, да и чеченцы не вполне оснащены даром речи; Сокуров создает явственное ощущение, что все эти переполняющие его фильм огрызки диалогов — лишь случайно всплывающие на поверхность частички какого-то мощного внутреннего, общего для всех монолога, который и не может быть вербализован — уж слишком он трагичен.

На диво реалистичная атмосфера фильма формируется из обрывков реплик, из гундежа под нос. И из взглядов — растерянных взглядов солдат, похожих на потерявшихся в супермаркете детей и разыскивающих в Александре спасительные материнские черты, из взглядов чеченцев, не желающих смиряться со своим враждебным статусом. Сокуров лишний раз доказывает, что подлинная материя кино — бессловесна. Парадоксально, но в полной мере она присутствует именно в звуковом кино — стал возможен не только диалог, но и отказ от диалога, и из этого получилось особо мощное художественное средство.

Сокуров растворяет свой фильм в бормотании, в пустынном пейзаже вокруг базы, в пыли, пропитывающей все на этой войне. Казалось бы, вот-вот он оформит все это в очередную метафору (куда как легко это сделать — старуха и солдатики посреди страшной вневременной сказки) — но, к счастью, все объясняющей и все упрощающей метафоры в «Александре» так и не обнаруживается. Всеми дружно констатированное «бабушка Александра = Родина-мать» — это ведь, в сущности, не объяснение: именно констатация, не снимающая ни одного из возникающих болезненных вопросов. Сокуров оставил нас наедине со сложными вещами. С людьми. С войной. С непроизнесенными, но возможными диалогами.