Прохандиада

Наталия Курчатова
26 ноября 2007, 00:00

Популярный книжный обозреватель и автор «Господина Гексогена» в сумме дают не только новый для России подвид биографического жанра, но и ревизию новейшей истории

В 1993-м году литературный критик Лев Данилкин, как многие из нас, предпочитал активному участию в общественной жизни просмотр киноклассики. В то же время писатель Александр Проханов издавал оппозиционную газету («День», далее — «Завтра»), защищал Белый дом, скрывался от властей в деревне и финансировал покупку и выращивание поросенка писателем Личутиным.

Комплекс вины рефлексирующего интеллигента по отношению к вдохновенному практику — именно эта пружина первым делом выпрыгивает из текста; к чести автора надо сказать, что он и не думает зашить ее обратно белыми, да какими угодно нитками, а напротив, периодически привлекает к несложному механизму читательское внимание:

«— Полагаю, было бы небесполезно познакомиться с вами в тот момент, когда мне было лет шестнадцать.
— Вы тогда были опьянены новыми веяниями, вы пили из той чаши.
— Но никто мне не наливал другого вина.
— Ничего подобного. Вы пили из той чаши, которая казалась хрустальной, а другой сосуд был, но казался корытом».


«Романная биография» Проханова и вправду способна вызвать белую зависть в современном мире ограниченных возможностей — в первую очередь как жизнь, в которой то, что человек полагает своим призванием, реализуется со всей возможной полнотой. Подзаголовок романа «Жизнь и мнения Александра Проханова» вполне мог бы звучать как «Жизнь и приключения…», он соответствует содержанию в той же степени. «Жизнь Проханова — идеальный материал не только для серии ЖЗЛ, но и для голливудского байопика», — замечает сам автор. Смена профессий, мест обитания и «точек силы» героя занимают биографа не менее, а временами и поболе, чем причудливые мутации духа; впрочем, Данилкин небезуспешно доказывает, что одно с другим связано неразрывно: секретный НИИ и вера в техносферу; Псково-Печерская лавра и интерес к архаике; служба в лесничестве и натурфилософия; Ново-Иерусалимский монастырь и православие; тайная Москва шестидесятых и «интеллектуальные вирусы»; великие стройки — опять техносфера плюс эхо индустриальной революции; первые пятилетки; русский авангард; Африка, Афганистан, Никарагуа — милитаризм, колониализм, «русский Киплинг». Эта линия — именно что романная, приключенческая — решает как минимум две задачи: во-первых, утверждает Проханова как полноценного литературного героя, во-вторых, увлекает читателя в историческое путешествие, причем в первозданном значении слова, которое подразумевает исследование новооткрывшейся реальности, преодоление стереотипов и даже коррекцию исторической географии.

Где-то начиная со времен Афгана, принесшего Проханову характерное прозвище «соловей Генштаба», текст приобретает черты истории уже не приключенческого, но конспирологического характера (четко следуя в этом за эволюцией Проханова-романиста). Это история не менее любопытная, хоть и вызывающая ряд серьезных вопросов. Данилкин здесь полностью следует в фарватере своего героя, что практически исключает из романа желательную полифонию… Если до (да и во время) афганского водораздела автор не упускает возможности дать слово альтернативным источникам (например, критику Наталье Ивановой), то на пороге постсоветской истории личность и творчество, «жизнь и мнения» протагониста превращают текст в своего рода масштабный симулякр самих себя; впрочем, поскольку симулякр этот помещается не где-нибудь, а в сознании автора-биографа, остаточный стереоэффект от совмещения двух жизненных стратегий, двух эпицентров дает себя знать.

При всем воодушевлении «прохановской реальностью» Данилкин не перестает быть литературным критиком: любая коллизия, анекдот, комментарий Проханова-героя служат поводом обратиться к сочинениям Проханова-автора; делается это непринужденно и очень ловко, видно, что обширное наследие Александра Андреевича прочно прописалось в оперативной памяти по меньшей мере одного читателя. И лирический герой не столь прост, как может показаться: проникая в образную систему героя, толкуя его язык, Данилкин едва ли не навязывает Проханову соавторство собственной биографии. Не исключено, что именно это свойство книги и встряхнуло Александра Андреевича, который отреагировал на сей весьма панегирический труд, мягко скажем, неоднозначно.

Впрочем, насколько осознанно в «Человеке с яйцом» появилась линия, так сказать, литературного психоанализа, сказать сложно; сам автор в качестве основной мотивации называет «историю про то, как общество на протяжении десятилетий делало все возможное, чтобы представить Проханова, писателя от бога, графоманом, подлецом, фашистом и скоморохом… пыталось маргинализовать его всеми правдами и неправдами потому, что он всегда был для него живым упреком, он был ярче, нелепее, храбрее, чем все остальные». Этот «критический ревизионизм» уже навлек на Данилкина обвинения в попытках погреть руки на громокипящем прохановском реноме.

Как бы то ни было, можно не разделять полностью точку зрения автора на своего героя, успевшего побывать и «соловьем Генштаба», и «красно-коричневым чудовищем», а также комбайном, авианосцем и баллистической ракетой, а ныне прочно прописавшегося в телевизоре, но если читать эту весьма романизированную биографию, руководствуясь не домыслами и окололитературными склоками, а требованиями к качеству текста и качеству мысли, то следует признать, что книжка объективно удалась — она увлекательна, остроумна, в меру парадоксальна и очень хорошо написана. Единственное — все-таки не очень убеждает сравнение Проханова с яйцом… Вроде и глубоко, но неубедительно. Как-то сразу вспоминается одна известная компания, которой, по слухам, из-за беспрестанных шуток в итоге пришлось рекомендовать сотрудникам именовать эмблему корпорации овалом. Если продолжить ряд округлых аналогий, то, на мой взгляд, любимый современный писатель критика Данилкина скорее напоминает матрешку.