Не было, нет и не будет

Марина Тальская
3 декабря 2007, 00:00

Банк России прекрасно справился с локальным кризисом ликвидности в августе-октябре этого года. И он готов расширять инструменты регулирования ликвидности вплоть до принятия нерейтинговых залогов

Последние месяцы убедительно продемонстрировали, что глобализация финансовых рынков это не только благо, но и фактор серьезного риска. В начале осени российская банковская система столкнулась с резким снижением ликвидности из-за сокращения притока денег из-за границы. Потом вдруг обнаружилось, что инфляция, с некоторых пор считавшаяся обузданной и послушной приказам монетарных властей, вышла за пределы предписанных ей значений.

Осеннюю проблему с ликвидностью Банку России удалось погасить достаточно быстро и эффективно. Но уже сейчас очевидно, что мировая финансовая система кардинально меняется. О том, с какими проблемами нам предстоит столкнуться и как Центробанк собирается их решать, рассказывает первый заместитель председателя Банка России Алексей Улюкаев.

— Алексей Валентинович, можно ли считать, что пик кризиса ликвидности уже позади?

— Никакого кризиса ликвидности не было, а было повышение спроса на нее — серьезное, но не драматическое. Но и эта ситуация повышенного спроса для нынешнего года закончена. Мы, я считаю, прошли этот этап достаточно удачно. Сейчас ситуация штатная. Объемы рефинансирования со стороны ЦБ вполне разумные, мы выдаем не слишком большие суммы, в пределах 60–90 миллиардов рублей в день, иногда по 100 миллиардов. В декабре бюджет добавит ликвидности в банковскую систему, и на какое-то время банки вообще не будут обращаться к нам за рефинансированием.

— В начале осени вы предсказывали, что самая высокая востребованность в рефинансировании проявится в ноябре. Почему ноябрь и почему ваш прогноз не сбылся?

— Скорее, не совсем сбылся. Период октября-ноября был выделен по нескольким причинам. Во-первых, можно было предположить менее позитивное сальдо капитального счета платежного баланса: основной приток капитала пал на апрель-май, а в последнем квартале он, судя по всему, будет невысоким. Во-вторых, сокращается текущий счет платежного баланса, и на этом основании можно говорить, что в четвертом квартале динамика денежного предложения будет меньше. А это и есть то, что определяет уровень ликвидности банковской системы. В-третьих, внешний фактор — резкое сокращение мировой ликвидности. И как следствие — стремление инвесторов перейти в инструменты, гарантирующие меньшие риски, что подразумевает вывод капитала с развивающихся рынков. Для российских банков это означает трудности с рефинансированием уже полученных средств, будь то облигационные займы или кредиты, и удорожание ставок по тем привлечениям, которые удается рефинансировать.

Наконец, есть и особенности нашего бюджетного процесса, который, как известно, у нас исполняется неравномерно. И в сентябре-октябре бюджетное сальдо не в пользу ликвидности, в это время бюджет работает как своеобразный пылесос — изымает больше, чем дает. Понятно, что уже с конца ноября и в декабре все будет наоборот, но этот период надо как-то пережить. И еще такое чисто техническое обстоятельство — деньги ЮКОСа, которые до конца октября были размещены в Газпромбанке. Примерно половину из них банк использовал для операций на рынке МБК, что было важным вкладом в поддержание уровня ликвидности. Эти средства по завершению процедуры банкротства были подняты в бюджет, а из механизма межбанковского кредитования, соответственно, были исключены. Совокупность всех этих обстоятельств предполагает увеличение спроса на услуги рефинансирования со стороны ЦБ.

Почему прогноз не совсем сбылся? Потому что регуляторы всего мира действовали достаточно эффективно и самую высокую волну кризисных явлений удалось сбить достаточно быстро. И мировые рынки, которые практически закрылись в августе — начале сентября, теперь снова приоткрылись. Мы знаем, что нашим банкам все-таки удается занимать, хоть и подороже. Но сам факт рефинансирования есть. Об этом говорят цифры платежного баланса. Если у нас за август-сентябрь был отток частного капитала — 6 миллиардов долларов в августе и 5 миллиардов в сентябре, — то в октябре мы практически полностью его компенсировали, был приток порядка 11 миллиардов долларов.

А пока бюджетный поток ликвидности не сформировался и внешний приток не возобновился, ЦБ — полностью ли, частично ли — компенсировал дефицит ликвидности с помощью своих инструментов.

— ЦБ мог бы дать банкам денег столько, сколько они просили бы, или существует некий потолок по объему?

— Ограничитель есть, но он продиктован не макроэкономическими резонами — вызовет ли накачивание ликвидностью всплеск инфляции. Хотя да, в определенной мере вызовет. И все же ограничитель связан не с этим, а с залогами.

В августе, когда только начались проблемы, ЕЦБ за один день, 9 августа, выдал 95 миллиардов евро. Его спрашивали: « А если надо было бы 300 миллиардов или 500 миллиардов — дали бы?» — «Дали бы сколько угодно, не изменяя процентную ставку». Пожар нужно заливать большим количеством воды, пока он только разгорается. Смогли бы мы сделать то же самое? Нет, не смогли бы. У европейских банков нет проблемы обеспечения, там объем залогов заведомо очень большой. Обычная в европейской системе ежедневная задолженность банков перед регулятором — 450–470 миллиардов евро. В критические дни она подскочила на 20 процентов. В абсолютном выражении 95 миллиардов вроде бы много, а в относительном — не очень. Колебание, но не ракетный взлет. И залогов у банков гораздо больше, чем эта потребность. А у нас залоги являются ограничителем.

Мы эту проблему видели, когда она еще существовала гипотетически, и постоянно работали над тем, чтобы, не принимая на себя избыточных рисков, все-таки расширять круг обеспечительных инструментов, чтобы в случае опасного развития ситуации можно было многократно увеличить объем рефинансирования. При этом мы не хотели бы стимулировать банки к тому, чтобы они держали на своих балансах «мусор», а наоборот: у них на балансах все-таки должны быть качественные активы.

— Понятно, что банки не должны держать на своих балансах «мусор». Но все-таки расширение залогового пула за счет менее ликвидных инструментов предусматривается?

— Оно постоянно происходит. Мы начинали с самых ликвидных и надежных государственных ценных бумаг, потом включили в список субфедеральные облигации, потом рублевые корпоративные облигации эмитентов определенного рейтинга. Причем требования к рейтингам мы дважды снижали. Последнее, за счет чего мы расширяем залоговый пул, — это корпоративные евробонды. Этот новый класс активов наращивает объем залогов под рефинансирование на 250 миллиардов рублей.

Почему у нас есть та проблема, которой нет в Европе? Во многом по бюджетной причине. Бюджет в течение многих лет в профиците, он занимает, но мало. Во всем мире базовым активом залогового пула являются обязательства министерств финансов соответствующих стран. Если бы у нас объем госдолга был сопоставим с европейским, Центробанку не надо было бы ломать голову над тем, каким образом принимать корпоративные бонды, номинированные в валюте. Ведь законодатель не дал нам права проводить эти операции на ММВБ, поэтому мы должны были разработать и разработали специальную нормативную базу, чтобы совершать прямые сделки с банками, минуя организованную торговую площадку. Мы должны постоянно исхитряться и придумывать, в то время как в большинстве стран такой проблемы нет.

Крупные банки — проводники ликвидности. Через банки первого круга средства поступают во второй и третий круг. Это не прописано в нормативных актах, но эта практика работает

Следующая большая проблема, которую мы сейчас решаем, — включение в залоговую базу не торгуемых на рынке активов, по которым нет котировок. Мы включили в список и векселя, и права требования по кредитам, которые банки выдают своим заемщикам. Это не то чтобы экзотика. В Европе такое тоже есть, ЕЦБ тоже принимает нерыночные залоги, пусть они и составляют совсем другую долю, но это в принципе возможно. Наши условия таковы: заемщики должны иметь рейтинг такой же, как рейтинг эмитентов, облигации которых мы принимаем. Мы уравняли оценки заемщика и эмитента облигаций. Нормативно этот инструмент существовал почти два года, практика возникла только в октябре. Прежде цена, по которой мы эти деньги предоставляли, была выше уровня комфорта для банков. Теперь они стали к нам обращаться за такими кредитами.

— Осталось только перейти к беззалоговому кредитованию.

— Почти. У нас в работе положение, которое позволит нам принимать и нерейтинговые залоги. Мы должны будем вводить собственную процедуру оценки залога, проверять юридическую чистоту кредитного договора. Больше, по-моему, никаких ресурсов расширения залогового пула придумать уже нельзя. Все возможные шаги мы уже сделали.

— А когда вы сделаете этот последний шаг — начнете принимать нерейтинговые залоги? Когда ситуация с ликвидностью в очередной раз даст повод для тревоги?

— Это не надо увязывать с каким-либо событием. Надо готовить нормативную базу по принципу «сани летом». Если бы мы не начали два года назад выстраивать систему, мы бы не смогли в августе сделать то, что сделали, и все имели бы очень большие неприятности с точки зрения финансовой стабильности. В банковской системе сейчас ситуация успокаивается. И мы спокойно работаем, понимая, что, вполне возможно, нам придется применять и этот инструмент. Ну не выпустит за это время Минфин такого количества облигаций, не появятся вдруг высокорейтинговые эмитенты!

— Одна из мер по поддержанию ликвидности — снижение отчислений в ФОР. Действие этой меры заканчивается 15 января. Возможна ли ее пролонгация при каких-то условиях?

— Получается, что банки получили на три месяца беззалоговый кредит от Банка России. Почему он временный? Во-первых, по причине бюджетного дисбаланса. В октябре-ноябре бюджет как бы должен кредитной системе. И этот «долг» мы частично компенсировали. Когда кассовое исполнение бюджета активизируется, мы все вернемся в исходное положение.

И второе — эти высвободившиеся деньги не должны быть использованы на развитие бизнеса. Они должны быть использованы на решение проблем ликвидности. Если бы мы просто снизили ФОР, банк считал бы, что теперь эти деньги — его и направил бы их на развитие бизнеса. Поэтому мы и не будем пролонгировать действие этой меры. Объективно в январе-феврале она и не будет нужна. Но мы готовы снова рассмотреть этот вопрос, если макроэкономическая ситуация вновь потребует этого. Эту меру можно ввести за один день.

За внутренние ресурсы надо конкурировать

— У банков в связи с тем же сокращением фондирования из-за рубежа произошло сужение ресурсной базы. Еще в начале осени из ЦБ прозвучал совет: надо переориентироваться на внутренние ресурсы. Какие ресурсы имеются в виду?

— Речь идет о следующем. Банк — это институт, который сбережения переводит в инвестиции. Прежде всего во внутренние инвестиции. Он для этого создан. Наши банки переводят в наши инвестиционные проекты во многом сбережения домохозяйств и бизнесов иных стран. Это не совсем нормально, не совсем правильно. Я далек от того, чтобы давать оценки, какую долю внешних заимствований можно считать нормальной. Это заемщик должен оценивать, много у него иностранных долгов или нет. Но в принципе-то нужно стремиться к наращиванию внутренней нормы сбережений. Когда внутренние сбережения работают, сокращается и потребность во внешних заимствованиях, и разрыв в ставках. Пока у нас этого нет, возникает компенсационное замещение внешними заимствованиями. Но это подвержено таким рискам, с которыми мы только что столкнулись. Пока ситуация «горячая», на короткое время мы замещаем возникающий финансовый разрыв через наши механизмы. Но долгое время мы этого делать не должны. Я все-таки исхожу из того, что задача ЦБ — создать условия для нормального формирования внутренней системы сбережений.

К тому же сейчас происходит ослабление бюджетной жесткости: доля расходов бюджета в ВВП увеличивается, соответственно, растет объем средств бюджетополучателей на счетах коммерческих банков. Это тоже расширение ресурсной базы. Развиваются системы накопительного пенсионного обеспечения, страховая система — все это источники длинных пассивов. Поэтому ЦБ на какие-то периоды может выступать заместителем рынка: чего не может делать рынок, должен делать регулятор. Но регулятор не должен замещать рынок на постоянной основе.

Важно, конечно, понять, как оценить потребность в деньгах разной длины. Все центральные банки дают, как правило, короткие деньги. ЕЦБ, например, дает короткие деньги на неделю, у них это базовый срок репо, а длинные — на три месяца. Длиннее он не дает.

Мы также выдаем деньги и короткие, и длинные. У нас базовыми являются однодневные репо, но есть механизм ролл-овера: банк на следующий день может прийти и получить ту же сумму, при этом деньги даже не переходят со счета на счет. Можно пользоваться кредитом неделю, десять дней, сколько угодно. Но это все же относительно короткие деньги. Закон, в принципе, нам разрешает давать деньги банкам до года. Наши нормативные акты — до полугода. И мы сейчас даем эти полугодовые деньги. То есть наши кредиты длиннее, чем выдает ЕЦБ.

 pic_text1 Фото: Александр Гронский/agency.photographer.ru
Фото: Александр Гронский/agency.photographer.ru

— В ближайшее время активизируется бюджетное замещение ликвидности — на депозиты банков поступит часть средств институтов развития. В соответствии с новой редакцией Бюджетного кодекса часть временно свободных средств бюджета также может быть размещена в банках. Так что пассивная база банков будет пополнена. Только вот есть предположение, что этими счастливчиками окажутся исключительно крупные госбанки. Будут ли они в ответ на предоставление нерыночной преференции хотя бы обременены, например, обязательством поддерживать рынок межбанковского кредитования?

— Никто никогда не говорит, что средства будут размещаться только в государственных банках. Мне кажется правильным, чтобы в числе держателей таких счетов были и стопроцентно частные банки. Нормативные документы на этот счет еще не готовы, сейчас мы их согласовываем. Но основной принцип таков. Мы предлагаем два основных критерия отбора банков для размещения счетов — это рейтинг банка и величина его капитала. Причем какой именно рейтинг и какая именно величина капитала, можно будет регулировать.

— А обременение?

— Я не думаю, что это должно быть прописано на уровне правительственного документа. Существует практика взаимоотношения регулятора с банком. И сейчас, когда мы работаем с инструментами рефинансирования, мы исходим из того, что крупные банки являются проводниками ликвидности — через банки первого круга средства поступают во второй и третий круг. Это не прописано ни в законе, ни в нормативных актах, но эта практика работает. Мне кажется, что этого достаточно. Но может быть, я не исключаю, это нужно прописать.

— Проводникам ведь еще удастся заработать на перераспределении денег из круга в круг, а это фактически нерыночные преференции.

— Деньги будут размещаться на депозитных аукционах. Капитал и рейтинг — это лишь доступ в этот круг. Но за эти пассивы банкам придется заплатить. Это, конечно, ограниченная конкуренция, но все-таки это конкуренция.

Инфляцию будут предсказывать, а не указывать

— Решая проблемы ликвидности, Банк России упустил инфляцию. Это перестало быть приоритетной задачей?

— В нашей безусловной ответственности находится и финансовая стабильность, и ценовая. Мы сейчас как раз работаем над тем, чтобы более эффективно и более ответственно выполнять свою задачу по управлению инфляцией.

— Политика таргетирования инфляции, которую ЦБ намерен осуществлять в ближайшем будущем, — это инструмент как раз для большей эффективности? Как он будет действовать?

— Это механизм, по сути, управления инфляционными ожиданиями через обеспечение доверия к регулятору посредством большей публичности и прозрачности его действий. Денежные власти устанавливают цели по инфляции на основании эконометрических моделей с определенным количеством параметров. И затем воздействуют на эти параметры, стараясь, чтобы цель оставалась в пределах допустимого. Регулятор объясняет обществу (в лице парламента, в лице широкой общественности), представляет отчет о том, что удалось и чего не удалось сделать для контроля инфляции. Если не удалось, то почему отклонились от цели и что делается для того, чтобы вернуться в спектр допустимых значений. То есть мы расширим практику раскрытия информации вплоть до публикации протоколов заседания комитета по денежной политике — голосования, доклады руководителя ЦБ или уполномоченного лица в парламенте и так далее. И если действия ЦБ точны, честны и убедительны, если он вовремя делает расчеты и реальность с этими расчетами не слишком расходится, если он внятно объясняет, почему все же произошло что-то отклоняющееся, возникает определенное доверие к регулятору. И бизнес в планировании своей деятельности начинает ориентироваться на тот уровень инфляции, который был объявлен. Модель нового механизма у нас уже разрабатывается. Мы движемся в этом направлении.

— Не изменится ли в связи с новой практикой соотношение внимания Банка России к курсовой и антиинфляционной политике?

— Мы везде говорим и пишем, что у нас нет цели поддерживать курс валюты. У центральных банков не бывает такой цели. Однако общество не совсем с этим согласно. И мы в итоге обозначаем то, что для себя я называю системой «полутора целей». Полцели — это когда мы обозначаем коридор укрепления рубля от нуля до десяти процентов. При этом те, кому это обозначение адресуется, часто воспринимают это как наше обязательство. Но постепенно мы хотим прийти к системе одной цели — к таргетированию инфляции. При этом, как правило, таргетирование инфляции сопряжено со свободным валютным плаванием. Когда вы таргетируете инфляцию, то должны понимать, что курс валюты будет гораздо более волатильным, он будет зависеть от состояния платежного баланса. И мы не будем его специально поддерживать. Это не значит, что мы совсем не будем проводить операций на валютном рынке. Мы будем этим заниматься, но в гораздо меньших размерах.

— Чего можно ожидать от рубля в свете последних тенденций платежного баланса?

— Прекращения укрепления можно ожидать.

— Если я спрошу, на сколько, вы ответите «от нуля до десяти процентов»?

— Я просто не скажу.

— А по уровню инфляции? Чего ждать, в каких пределах она будет?

— Тоже не скажу, но по той причине, что не знаю. На самом деле, нужно провести серьезную переоценку наших представлений о факторах, влияющих на инфляцию. Потому что мировая ситуация принципиально изменилась. Самое главное — изменилось влияние на мировую инфляцию, которое оказывают быстрорастущие экономики. Все последние годы эти страны, прежде всего Китай, оказывали дезинфляционное влияние. Дешевый труд, дешевые другие факторы производства. Мощный поток дешевых товаров вызывал понижательную ценовую тенденцию на американском, европейском рынках. Это был своеобразный механизм снижения инфляции потребительской за счет повышения инфляции активов, потому что положительное сальдо торгового баланса растущие экономики конвертировали в приобретение активов в развитых экономиках.

Теперь ситуация принципиально меняется. Быстрорастущие экономики предъявляют растущий спрос на ресурсы для инвестиционного развития, а также на ресурсы для населения, прежде всего на продовольствие. Этот дополнительно предъявляемый спрос стал глобальным и макроэкономически значимым и вызвал глобальное повышение цен на эти ресурсы. И это долгосрочный фактор. Если раньше развивающиеся экономики производили дезинфляционное воздействие, то теперь — проинфляционное. Это означает, что, скорее всего, мы вступаем в период, когда мировая инфляция — и по товарам, и по активам — будет выше. Это очень важный фактор, который мы до сих пор при наших расчетах по инфляции не учитывали. Никто не знал об этом факторе. Теперь мы должны более внимательно все это посмотреть и учесть. Вероятно, потребуется корректировать свои прогнозы по инфляции и, вероятно, в сторону повышения. Для выполнения такой работы требуется время.

— Могу предположить, что скорректированный прогноз появится после выборов.

— Думаю, скорее между выборами. Но не потому, что это выборы, а потому что это нормальные сроки для проведения прогнозных оценок и расчетов.