Десять великих книг

31 декабря 2007, 00:00

Николай Гоголь, «Мертвые души» (1842)

Хорошо же, наверное, лудить великий роман про Русь-матушку, эпическую поэму в прозе про птицу-тройку, от которой шарахаются менее экзотические транспортные средства иных наций и государств, сидючи в Риме! — язвили коллеги-потомки сотню с лишним лет спустя.

Хорошо — признавали иные, менее язвительные потомки; ну да, Николай Васильевич Гоголь работал над «Мертвыми душами» за границей — но, может, попытка объять Россию хотя бы гибким писательским аршином и не может быть удачной без дистанции?

Попытка Гоголя оказалась удачной, насколько это вообще возможно. Хотя удача вышла совсем не та, какую замысливал автор: от затевавшегося великого строения нам досталось одно крыло, второй том «Мертвых душ» Гоголь сжег, третьего — не написал, а умер через десять лет после выхода в свет тома первого и единственного.

Современная критика после «Мертвых душ» произвела Гоголя в «русские Гомеры» — и Гоголь не открещивался. Замысел и вправду был — выстроить универсальный миф Отечества, по сути Отечеству равновеликий, создать «русскую матрицу» — а потом подвергнуть ее апгрейду, фактически указав оригинальной птице-тройке правильный маршрут. Обещал же автор (незадолго до финала) показать, «как предстанут колоссальные образы, как сдвинутся сокровенные рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт и вся она примет величавое лирическое течение».

Не случилось — и не узнать уже теперь, могло ли. Так и не переродился духовно «маленький человек» и неудачливый аферист Чичиков, не стал из плутовского скупщика мертвых душ национальным героем. Так и осталась гоголевская поэма галереей гротескных и удивительных русских типов (а точней — архетипов), всех этих Собакевичей, Маниловых и Плюшкиных. Но чудо все-таки произошло.

Лев Толстой, «Война и мир» (1869)

 pic_text1 Иллюстрация: Aisa/Russian Look
Иллюстрация: Aisa/Russian Look

Фрукт — яблоко, поэт — Пушкин, писатель — Толстой, роман — «Война и мир»; и ведь возразить нечего. Сколько ни ходи на банальность в кавалерийские атаки, а банальность в итоге оказывается права.

Самый знаменитый роман Льва Николаевича Толстого принято числить в жертвах советского школьного образования — но на деле он, скорее, монумент необоримой силы искусства. Сколько ни долбали мозги школьников гигантским двухтомником, требуя на экзамене отчетов о духовном развитии Пьера Безухова и образе русского народа в лице Платона Каратаева, а полной идиосинкразии не добились: все помнят — Наташа Ростова, первый бал, небо Аустерлица, насморк Наполеона, дубина народной войны. И что с того, что девять из десяти произвольно взятых взрослых не помнят ничего более? Это ведь как церковь — чтобы в нее прийти, важно просто знать, где она находится, а уж желание в свой срок возникнет — у кого надо.

Заслуги Толстого неизмеримы, бесконечное число раз воспеты и многократно вышучены. Достоинства «Войны и мира» — тож, но главная заслуга и достоинство романа — именно эта, пожалуй: граф Толстой первым в отечественной, а то и в мировой литературе выстроил полноценный роман-собор. Такой, который одновременно и громадное тело, и горний дух, и исторический памятник, и архитектурный шедевр, и окаменевшая бытовая летопись, и место, где реально встретить Бога, и помещение, в котором можно переждать дождь. Народный эпос, военная проза, философская концепция, субъективная, но действующая модель Истории, точнейший слепок навсегда ушедшей элиты навсегда ушедшей страны, богатейшая коллекция психологических типов, мастер-класс литературных техник, экспозиция общественных убеждений и личных заблуждений — все это «Война и мир».

Федор Достоевский, «Преступление и наказание» (1866)

 pic_text2 Иллюстрация: Aisa/Russian Look
Иллюстрация: Aisa/Russian Look

Так уж сложилось, что Федор Михайлович Достоевский, гениальный писатель, но помимо этого еще каторжанин, истерик, азартный игрок, мучительно верующий, почти реакционер, почти антисемит и почти ура-патриот, стал одним из двух главных брендов русской литературы для Запада и вообще всего мира.

Кто второй — понятно, и формально в этой двуединой торговой марке Tolstoevsky Федор Михайлович идет вторым; однако на деле — первым. Потому что «граф Лео Николаевич Толстой» отвечает в ней за огромность и помпезность той, прежней, дорушенной в 1917-м русской культуры, за невероятную писательскую зоркость и скрупулезность в сочетании с размахом — и за эпическую литературную мощь вообще (недаром же боксер Хемингуэй трезво признавал, что против Толстого долго б не выстоял). А Достоевский олицетворяет «загадочную русскую душу». То в конечном итоге, чем «мы» от «них» отличаемся — и чем «им» интересны.

Оттого-то ЛН экранизируют чаще и масштабней — но тонкую настройку духа сверяют по ФМ; эдакий Достоевский меридиан, по карте почти совпадающий с Пулковским. Потаенные пружины и шестеренки человечьей психологии у Достоевского безудержно выворачиваются наружу, неимоверно укрупняются, обнаруживают за и под собой не чаемые здравым европейцем, но существующие на деле бездны и высоты — и все это на бешеной скорости, плотности, драйве.

«Преступление и наказание» в этом смысле — роман идеальный: история о студенте, зарубившем старуху-процентщицу, в истоке своем — психологический триллер или социальная драма, у Достоевского превращается в драму экзистенциальную, в сверхнасыщенную библейскую мистерию о самом главном, в историю гибели души и историю ее спасения.

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита» (1940, первая публикация в 1966–1967)

 pic_text3 Иллюстрация: Aisa/Russian Look
Иллюстрация: Aisa/Russian Look

История русской словесности богата на красивые (и обычно трагические) мифы, в которых литература и жизнь переплетаются символически; но и тут сюжет с «Мастером и Маргаритой», последним и главным булгаковским романом, — из самых увлекательных, до авантюрности.

Михаил Афанасьевич Булгаков начал писать свой роман еще в конце 20-х, но первую редакцию сжег. Булгаков перебрал множество названий: «Копыто инженера», «Консультант с копытом», «Великий канцлер», «Князь тьмы» — нетрудно заметить, кто из персонажей неизменно выносился в заглавие; и, однако, превратиться в книгу, выйти в свет спустя четверть века после смерти автора, прославиться роману было суждено под единственным титулом, где обаятельный и властный дьявол, инспектирующий Москву, не фигурировал. Роман окружен множеством мистических событий — достаточно помянуть фатальное невезение, долго преследовавшее любые попытки экранизации романа. Правда, перед сериальным производством спасовал даже фатум… или оно не представляется фатуму опасным; судя по качеству сериального «Мастера…» работы Бортко — второе вероятнее.

Впрочем, сам роман — много больше и в итоге увлекательней этой мистической рамки. Можно недолюбливать «Мастера…» за «попсовость» или «моральный релятивизм» (имея в виду крайнюю обаятельность дьявола-Воланда), но невозможно не признать: это один из немногих великих русских романов, остающийся чтением не обязательным, но добровольно-радостным. И чуть ли не единственный таковой из великих романов советских. «Мастера…» читали как едкую сатиру, как плутовскую авантюру, как версию Евангелия, как любовную историю, как готическую прозу, как притчу об отношениях Художника и Власти, которая, по Булгакову, есть Зло — но отнюдь не главное Зло; читали несколько десятилетий — и продолжают читать сейчас.

Александр Пушкин, «Капитанская дочка» (1836)

Если бы можно было выбирать, то, возможно, отечественной словесности стоило б выходить не из гоголевской «Шинели», а из заячьего тулупчика, подаренного будущему вождю народного бунта грозному Пугачу молодым дворянином Петрушей Гриневым. В смысле — из пушкинской «Капитанской дочки». Про «Капитанскую дочку» многое понятно. Например, что эта короткая и ясная повесть до сих пор актуальна — поскольку актуален вопрос, как сохранить честному и частному человеку жизнь и достоинство, когда сталкиваются два русских жернова — Власть и Народ. А кое-что — непонятно. Например, какой могла бы стать отечественная проза, если бы пошла не по пути эпоса и психологизма, а по пути четкости и увлекательности, указанному Пушкиным.

Михаил Лермонтов, «Герой нашего времени» (1840)

Лермонтов из тех трудновообразимых людей, что успевают невероятно много. Всего 26 лет жизни — и: доблестный вояка на Кавказе (спецназовец, считай), недурной художник, поэт, из романтической вторичности иногда поднимавшийся до шедевров. Наконец, автор первого русского синтетического романа. Ведь «Герой нашего времени» — как минимум «два в одном»: тончайшая социально-психологическая проза с точно прописанным актуальным героем Печориным совмещается здесь с приключенческой авантюрой не хуже вальтер-скоттовских и дюмовских. Отечественная словесность востребовала пункт первый — но отбросила второй; так что Достоевский у нас появился — а Киплинга не случилось.

Иван Тургенев, «Отцы и дети» (1862)

Иван Сергеевич Тургенев не был мыслителем калибра Толстого или Достоевского, но писателем он был отменным. Именно тургеневские зоркость, точность и честность позволили роману «Отцы и дети» сделаться очень долгоиграющей моделью. Правы были, сдается, Вайль и Генис, когда констатировали, что «Отцы и дети» — «о столкновении цивилизаторского порыва с порядком культуры». Не о молодом нигилисте Базарове и противостоящем ему традиционалисте Кирсанове; не о поколенческом разломе времен первых русских шестидесятников; не о схватке «прогрессивного» с «ретроградским». Но именно о том, что никакую умозрительную «правильность» извне нельзя насадить там, где иной состав почвы, истории и мысли. Актуально.

Михаил Шолохов, «Тихий Дон» (1928–1933)

Теперь уже все малость успокоились, и авторство эпопеи «Тихий Дон» как бы по умолчанию оставлено за Шолоховым. Впрочем, и тех, кто уличал Шолохова в воровстве у донского казака Крюкова, понять можно: слишком уж разительно отличие громады «Тихого Дона» от всего остального, вышедшего из-под шолоховского пера. Что ж, значит, бывает и так. Значит, слишком нужно было появиться литературному тексту, способному хотя б отчасти отразить огромность и драматизм коллизий новейшей русской истории. «Тихому Дону» это удалось — особенно если иметь в виду контекст выхолощенной соцреалистической литературы.

Борис Пастернак, «Доктор Живаго» (1957)

На каждого поклонника «Живаго» приходится как минимум по одному ненавистнику. И это понятно: великий поэт Пастернак сочинил во всех смыслах интеллигентский роман — от имени и для русской интеллигенции (даром что издали его за границей). У каждого же интеллигента обычно есть более чем одно мнение. «Доктор Живаго», думается, оказался так востребован именно потому, что давал советскому интеллигенту, уже оттолкнувшемуся от мертвеющей советской идеологии, но не способному ухватиться за истребленный досоветский дух, — подпорку, связующий мостик. Разорванную историю связывала Личность — равно автора и героя. Пастернаковский роман велик уже тем, что многим впервые дал ощутить возможность такой связи.

Александр Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ» (1974)

Еще одна из главных русских книг второй половины XX века вышла не в России — и сам этот факт определял будущее СССР точнее, чем казалось. Когда Солженицына выдвигали на Ленинскую премию за «Один день…», это значило, что у режима есть шанс обновиться; когда его чуть не в один день выслали за «Архипелаг», это значило, что шанс утерян. «Архипелаг ГУЛАГ» не самое страшное, что написано про лагерный период русской истории (у Шаламова пожутче); это не «всё о ГУЛАГе» — всего не открылось и до сих пор. «Архипелаг» — первая попытка упрямо и четко проговорить: наше государство стоит на костях своего народа, и пока данный факт не будет признан и осмыслен, пути вперед нет.