Другое Возрождение

Николай Силаев
31 декабря 2007, 00:00

Как ни странно сегодня прозвучит, Древняя Русь была одним из наследников античности. И широко известная концепция «Москва — Третий Рим» лишь одно, не самое яркое, тому свидетельство

В XIV—XVI веках Русь переживала православное возрождение, в чем-то схожее с гуманистическим Ренессансом и альтернативное ему. Об этой эпохе, о византийском и античном наследии на Руси «Эксперту» рассказывает главный научный сотрудник Пушкинского дома Гелиан Прохоров.

— Сильнейшее влияние византийской культуры на Древнюю Русь очевидно. Но порой складывается впечатление, что это влияние почти не оставило следов в интеллектуальной сфере. В России в Средние века, например, так и не появилось собственной богословской традиции, хотя бы сопоставимой с той, что обладала Византия.

— Это связано с тем, что и споров богословских было меньше. Православное богословие формировалось в первую очередь в Византии, и этот процесс, естественно, должен был рождать интеллектуальное фехтование. На Руси просто не требовалось изощряться в силлогизмах и эрудиции. Когда же появились первые русские ереси — стригольники в конце четырнадцатого века, «жидовско-мудрствующие» в конце пятнадцатого, — дискуссии не возникло, их просто стали гнать, и всё. Хотя «заволжские старцы», Нил Сорский (сам, кстати, яркий богослов) и его ученики выступали как раз за разговор, за споры. Но верх тогда одержали сторонники Иосифа Волоцкого, который не считал нужным разговаривать с еретиками.

При этом византийское богословское наследие на Руси знали прекрасно и очень его ценили. Особенно внимательно его изучали в четырнадцатом-шестнадцатом веках, в эпоху православного возрождения, порожденного исихастскими спорами в Византии.

В этих спорах был брошен вызов монашеской практике Православной церкви, связанной с исихией, «безмолвной молитвой», и поставлена под сомнение сама вера в возможность личного общения с Богом. Монах Варлаам, главный оппонент исихастов, рассуждал так: мы никак не можем прикоснуться к Богу в этой жизни и можем лишь изучать богословие, заниматься науками, пытаясь понимать мысль Творца. По этому пути пошла Западная Европа. Кстати, Варлаам позже учил Петрарку греческому языку. А Григорий Палама, выступивший в защиту «священно-безмолвствующих», настаивал на том, что в Царствие Небесное есть путь у каждого человека, что оно может присутствовать и здесь. Он говорил о «мысленном рае», о «радости спасения прежде воскресения», о возможности личного общения с Богом. Тем самым он защищал и древнюю монашескую культуру Православной церкви с ее богословской традицией и практической психологической литературой, основанной на теории страстей, которая восходила к античности.

Варлаам хотел сокрушить эту традицию, чтобы сблизить Восток и Запад. Но добился прямо противоположного — подъема интереса к ней. Благодаря этому интересу появилось множество славянских переводов Иоанна Лествичника, Симеона Нового Богослова, Ефрема Сирина, Григория Синаита. Появился полный русский перевод Дионисия Ареопагита — теоретика восхождения за пределы умопостигаемого. Это и легло в основу православного возрождения во всей Восточной Европе — как на Западе в это время было гуманистическое Возрождение, Ренессанс. Появляются новые стили архитектуры, живописи. На Руси начинается расцвет общежительных монастырей, связанный с именами Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского.

— Куликовская битва — отсвет этого возрождения в политике? Его проверка на прочность?

— Как сказал Ключевский, «Московская Русь родилась не в скопидомном сундуке Ивана Калиты, а на Куликовом поле». Правда, это не вполне проверка на прочность, ведь через два года после Куликовской битвы Тохтамыш взял Москву, причем князь не смог даже выставить посты, которые предупредили бы о приближении хана. Победа на Куликовом поле имела вдохновляющее значение.

— Внутренняя, а не внешняя победа, в духе исихазма?

— Да. И у нее есть еще одна сторона. Почти до самой битвы князь Дмитрий хотел отделить русскую церковь от константинопольского патриархата. А такие люди, как Сергий Радонежский, Дионисий Суздальский — наша церковно-культурная элита, — выступали за сохранение единства церкви и связей с Византией. И только перед самой битвой князь пришел к Сергию просить благословения. Это означало изменение политики. Его за это прославляют — за сохранение церковного единства, пусть не столько как имеющегося состояния, сколько как задачи, как идеала.

— Русскую православную церковь принято критиковать за равнодушие к общественным делам. Судя по вашим словам, в эпоху православного возрождения она была отнюдь не равнодушна. Или я смотрю на вещи мирскими глазами и в средневековом церковном контексте вообще некорректно рассуждать об общественной активности церкви?

— Церковь сильно скомпрометирована периодом от Никона до революции, эпохой Романовых. О каком авторитете церкви можно говорить, если доходило до того, что Тайная канцелярия контактировала с исповедниками: кто был на исповеди, о чем говорил? Как в восемнадцатом-девятнадцатом веках велась миссионерская работа? Она сводилась к борьбе со староверами, сектантами и Львом Толстым. А что идет революционное движение, что народ не знает Писание — этого не замечали. Учительства как такового не было. Не знаю, как будет сейчас.

Во времена православного возрождения церковь была очень активна в общественной сфере. Распространение монастырей — это распространение центров искусств и грамотности. В них можно было учиться, мы знаем по житиям святых такие примеры.

Как Сергий говорил Дмитрию Донскому: «Иди, ты должен защищать врученный тебе Богом народ». Или послание Кирилла Белозерского князю Андрею Дмитриевичу, сыну Дмитрия Донского: «Властелин еси в отчине от Бога поставлен. Люди, господине, свои смиряй от лихого обычая, суд бы, господине, судили праведно, как перед Богом право. Поклепов бы, господине, не было (то есть доносов бы не писали) и подметов, господине, не было же, судьи бы посулов не имали (то есть не были подкуплены), довольны были бы уроки своими (то есть жалованьем), понеже сице глаголет Господь: да не оправдиша нечестивого мзды ради». И далее: «А християнам, господине, не ленися управу давать и сам. То, господине (вот это поразительно), выше тебе от Бога вменится молитвы и поста».

Не было бы тогда общественной активности церкви — и народа не возникло бы. Ведь церковь делает еще одну важную вещь. Она восстанавливает культ княжеского рода, который вместе с культом Христа Бога был для Древней Руси этнообразующим. Его восстанавливают сознательно и намеренно, пишут о Дмитрии Донском, чей он потомок — родственник святых Бориса и Глеба.

Потом этот культ стал развиваться во многом за счет христианской культуры. На рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков дотянули княжескую кровь до римского императора Августа. В «Сказании о князьях Владимирских» говорилось о «сроднике» Августа, некоем Прусе, предке Рюрика, Синеуса и Трувора — первые русские князья по «Повести временных лет». Все безобразия Ивана Грозного отсюда — он считал себя потомком Августа.

— «Третий Рим»?

— «Третий Рим» — частное мнение псковского монаха Филофея. Государственной теорией это так и не стало. Мысль эта, возможно, была рождена в Ватикане, когда готовился брак византийской царевны Софьи Палеолог с Иваном Третьим. Ватикану надо было вовлечь Русь в борьбу с турками за византийское наследство. И то, что сказал монах псковского Елизаровского монастыря, совпадало с современной ему политикой Ватикана, знал он это или не знал. Сейчас слишком большое значение уделяют этой идее.

Дмитрий Сергеевич Лихачев сказал: у нас был не третий Рим, у нас был первый Рим. При Грозном русскую летопись присоединяют к римской истории как продолжение. Появляется Степенная книга, в которой фиксируются родословные русской аристократии. Чем больше у тебя поколений в роду, тем ты выше. А царь — тот вообще с Господом Богом под ручку и может делать что хочет. Когда читаешь послания Грозного к Курбскому — как Грозный рассуждает? «У меня в роду все правили, а ты кто такой, что я тебя убить не могу?»

— Церковная элита укрепила власть московских князей, которая потом — если вспомнить трагедию митрополита Филиппа Колычева — ударила по церковной элите?

— Точно так. Представьте время в виде креста: две оси, слева прошлое, справа будущее, сверху вечность и снизу — миг. Князь Владимир принес христианство в страну, жившую многочисленными культами прошлого. Вместе с христианством пришло новое измерение — вечность. Но остался и культ прошлого — культ княжеского рода, княжеской крови. Культ Христа Бога и культ княжеского рода сплавили народ воедино. В татаро-монгольском нашествии культ княжеского рода слабеет, большая нагрузка ложится на христианство. С православным возрождением мы оказываемся на оси вечности. Затем начинается движение к «светлому будущему», к приоритету земных дел. Ивана Третьего начинают в летописи царем называть. Одновременно восстанавливается культ княжеского рода, то есть культ прошлого. На рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков спор иосифлян и нестяжателей, где Нил Сорский говорит с точки зрения вечности, а Иосиф Волоцкий — с точки зрения земных дел. У него убедительная логика: ведь богатая церковь может помочь бедным, сильная церковь может бороться с еретиками. А потом реформа Никона, и окончательно Рубикон переходит Петр Первый — государство существует ради светлого будущего.

— И это все заканчивается революцией?

— Совершенно верно. Затем мы переваливаем ось будущего, и все большую роль начинает играть другое измерение — миг.

А Древняя Русь становится распыленной, ее наследники — старообрядцы, рассеянные по всему земному шару. Я недавно спросил знакомого старообрядца из Америки, по каким книгам он детей грамоте учит? Он ответил: «Псалтырь, Часослов, Октоих». Как начинали учить при Владимире. Поют по крюкам, книги издают, спорят. К нам в Пушкинский дом как-то приехали два замечательных старика. С Дальнего Востока. Раскольники как с картинки. Спорили об одной детали в крещенской службе: говорить такие-то слова или не говорить. И хотели посмотреть старые богослужебные книги.

— Они нашли у вас ответ?

— Да.

— Чем была никоновская реформа в точки зрения православного возрождения?

— Патриарх Никон был приверженцем идеи православной империи. Сама эта идея родилась среди греческого духовенства. В Константинополе видели, что Русь воскресла, укрепилась, что это единственное свободное православное государство. И предложили: вы освободите нас от турок, а заодно присоедините Украину, литовцев, поляков, а мы всех будем просвещать. Только вот с церковью у вас что-то не так.

Но ведь протопоп Аввакум справедливо написал грекам: «У вас православие замутилось под насильством турецкого Мегмета». При турках церковь получила даже большую власть, чем при императорах своих. Она одела императорскую корону и облачение. Султан дал патриарху и церкви светские функции. Собирать подати, вершить суд над православными верующими — греками, болгарами. Церковь стала чем-то вроде министерства православного исповедания. И они вели себя соответствующим образом. При этом учебных заведений не было. Все книги получали с Запада — из венецианской греческой общины, там печатали и присылали в Константинополь. Это способствовало переменам уже под западным влиянием.

Никон же эту предложенную греками программу вполне воспринял. Правда, присоединили только Украину. Но, будучи человеком не слишком образованным, он рассуждал как? У нас все перепутают, а греки знают, пусть они нас учат.

— Классическая русская реформа.

— Точно. На самом деле у нас была такая уникальная экологическая ниша, которая сохраняла дух православного возрождения. А никоновскую реформу делали Арсений Грек и выходцы из Киево-Могилянской академии, которые совершенно не понимали древнерусской культуры. Они считали варварством древнерусское искусство. Кстати, прошло почти сто лет после реформы, и только тогда императрица Елизавета позволила себе осторожно заметить, что, может быть, и великороссы тоже могли бы быть иногда митрополитами.

— Но ведь Киево-Могилянская академия — это путь к западной культуре, а через нее и к античному наследию. Это противоречило духу православного возрождения?

— Я просто пример приведу. Мы издали книгу «Энциклопедия русского игумена XIV-XV веков». Это собственный сборник преподобного Кирилла Белозерского из его личной, келейной библиотеки. Часть этого сборника написана им самим. И вот в нем: «Галиново на Иппократа». Это комментарий римского врача Галена к сочинениям Гиппократа). Или сочинение римского врача Александра о развитии ребенка в утробе. География, астрономия. Девятнадцатилетний лунный цикл расписан. Практические медицинские рекомендации. В этом же сборнике — чертеж. Древнейший русский чертеж, в написанной им тетрадке. Берег озера — как и стоит на берегу монастырь. Кельи, церковь, две хозяйственные постройки. В житии преподобного Кирилла есть момент, когда братия предлагает ему построить монастырь, церковь. Видимо, он взял и нарисовал.

Подумайте, приходит христианство в страну. Что оно приносит? Ансамбль искусств. В центре слово, ему служит изобразительное искусство, музыка, архитектура. Откуда взялся этот ансамбль? Он сложился в Риме, в катакомбах первых христиан. Великолепное римское изобразительное искусство, великолепная архитектура — все это встало на службу слову. И этот ансамбль вобрал в себя античное искусство. И если страна принимает христианство, она принимает ансамбль античных по происхождению искусств. Из этого потом создается национальная литература, национальная живопись и так далее. И благодаря этому возникает существующее до сих пор единое смысловое и эстетическое пространство христианского мира.

Санкт-Петербург—Москва