Роковая фигура русской истории

Елена Чудинова
31 декабря 2007, 00:00

В правлении Ивана Грозного добрых дел найти сложно, а худых — сколько угодно. К концу его правления в «земских» деревнях, селах и усадьбах выросло целое поколение, для которого имя царя стало ненавистнее имени любого хана

Одному Богу известно, отчего почти одновременно в христианском мире правили три монарха, в равной мере коварные и жестокие, лицемерные и неблагодарные, настоящие чудовища в человеческом обличье и проклятье для своих подданных: Людовик XI Французский, Генрих VIII Английский и Иоанн IV Московский, прозванный Грозным. Оставив англичан и французов самим разбираться со своими царями, отметим, что в нашей стране в последнее время учащаются попытки изображения Иоанна в чрезвычайно положительных красках, попытки, невиданные со времен сталинского террора, нуждавшегося в идеологическом обосновании. Впрочем, к лику святых Грозного не пытались сопричесть даже при Сталине. В наше время происходит и это. То, что фигура Иоанна IV является в сегодняшнем дне не только исторической, но и полемической, одной из ключевых в формировании постсоветского национального самосознания, и побуждает нас внимательнее вглядеться в те времена, когда пролитая им кровь еще не превратилась в типографскую краску.

Младенец, которого могло не быть

Василий III, Великий князь Московский и всея Руси, сын Иоанна III и Софии Палеолог, состоял в браке с Соломонией Юрьевной Сабуровой. Детей не было долгие годы, но Василий смирялся с этим испытанием, покуда, уже в зрелом возрасте, не положил глаз на юную красавицу Елену Васильевну Глинскую, ради которой решился на неслыханное по тем временам дело — развод. (Любопытно, что в те же годы младший его современник Генрих Тюдор начинает заглядываться на Анну Болейн…)

Елену Глинскую мы можем назвать в историческом смысле скорее не дочерью своего отца, а племянницей своего дяди, блистательного политического авантюриста Михаила Глинского. Дипломированный медик, рыцарь Германской империи, приятель магистра Тевтонского ордена, Глинский фактически правил Великим княжеством Литовским руками своей марионетки короля Александра. Однако же после смерти Александра на престол вступил младший его брат Сигизмунд. Теперь наступил черед Глинского быть отодвинутым от реальной власти, как в предыдущие годы он отодвигал Сигизмунда. Не в силах примириться с потерей влияния на государственные дела, Михайло возглавил феодалов-оппозиционеров, желающих выхода из-под Литвы под русскую корону. Надо отметить, что оппозиционеры были православными, между тем как сам Михайло был католиком, что тем не менее не помешало ему сыграть объединяющую роль. Восстание было потоплено в крови, а многочисленное семейство Глинских бежало на Русь, где получило статус, как теперь принято говорить, политических беженцев. Неудивительно, что на новом поприще князь Михайло занялся западным направлением, как дипломатическим, так и военным, получив тем самым возможность далее досаждать Сигизмунду. И это получилось у него блестяще: Глинский отвоевал у Сигизмунда спорную Смоленщину. Все взлеты и опалы, неоднократные перемены подданства и конфессии этим безнравственным баловнем судьбы заслуживают отдельного рассказа. Для нас же важно, что вместе с дядей в Москве появилась маленькая Елена и, быть может, то, что Глинские, по семейному преданию, вели свою родословную от разбитого Дмитрием Донским Мамая.

Против порушения брака с Сабуровой выступали многие значительные лица, в том числе преподобный Максим Грек (Михаил Триволис), автор многочисленных богословских трудов и собиратель знаменитой библиотеки, вошедшей в историю как «либерея Иоанна IV». Скорее всего, эта позиция и вовлекла Максима Грека в опалу и жестокое заточение в Иосифо-Волоцком монастыре, продлившееся около пятнадцати лет.

Соломонию Сабурову постригали в прямом смысле насильно: даже в церкви она рвалась из рук приспешников мужа, отбрасывала монашеское одеяние. Слова обета вместо нее произносила другая женщина. Чтобы крики Соломонии не заглушали этих слов, любимец Василия дьяк Шигона-Поджогин ударил женщину плетью по лицу.

Продолжая сравнение с параллельным разводом Генриха VIII, мы можем отметить, что его следствием хотя бы не явилась перемена государственного религиозного курса. Едва ли, впрочем, это заслуга Василия — скорее, митрополит оказался сговорчивее папы.

Первые годы детей не было и у Глинской, затем родилось двое сыновей — Иоанн и следом за ним Юрий, умственно и физически неполноценный. Не успев нарадоваться долгожданным отпрыскам, Василий скончался от нагноения незначительной раны на бедре.

Один из самых популярных исторических мифов повествует о борьбе регентши Глинской с препятствующими централизации самостоятельными феодалами, которую впоследствии успешно продолжил ее сын. Фактически же, как указывает В. Б. Кобрин, уже к моменту регентства Глинской удельных князей оставалось только двое: это были родные дядья малолетнего Иоанна — Юрий Дмитровский (также Звенигородский) и Андрей Старицкий (также Верейский). В действительности же речь могла зайти всего лишь о борьбе за власть, борьбе, не имеющей никакого отношения к объективному процессу централизации. Даже столь ценимая современными гематическими мистиками «Рюрикова кровь» в гипотетических претендентах на престол текла та же самая. Как и кровь Палеологов.

С претендентами Глинская поступила сообразно нравам и реалиям своего времени. Князь Юрий Дмитровский попросту так и не уехал после похорон из Москвы и спустя слишком краткое для естественной смерти время умер в узилище. Андрея Старицкого же заманивали в Москву довольно долго, хотя он всячески уклонялся под предлогами болезней. Понявши, что от него не отстанут, князь Андрей от нечего терять действительно поднял мятеж. Фаворит регентши Овчина-Телепнев-Оболенский вывел ему навстречу войска, однако же вместо вооруженного столкновения дело удалось завершить переговорами. Андрей Старицкий был призван в Москву, причем тут был проделан старый как мир фокус: Овчина целовал крест на том, что князь Андрей будет прощен и невредим, в Москве же Глинская разыграла гневную сцену о превышении Овчиною своих полномочий. Вскоре и этот возможный конкурент малолетнего Иоанна погиб в темнице. Такой же конец, сколь ни странно, нашел и сам дядя регентши Михайло Глинский. Последнее объясняют нежеланием Овчины-Телепнева-Оболенского делить с ним влияние на Елену.

В целом же четырехлетнее регентство Глинской историки оценивают скорее положительно. При ней поддерживалось переманивание православных из Литвы на слабозаселенные территории, большие средства тратились на выкуп русских, похищенных в Крым. При ней возникает институт губных старост, то есть развивается местное самоуправление. Но весной 1538 года Елена Васильевна неожиданно умирает, и смерть тридцатилетней женщины, как и можно было ожидать, вызывает в народе слухи об отравлении.

Вокруг трона встает клан Шуйских, впрочем, ненадолго. Уже через пять лет тринадцатилетний подросток Иоанн выносит князю Андрею Шуйскому смертный приговор — первый смертный приговор, вынесенный им лично.

Царский титул

Шестнадцатилетний Иоанн едва ли мог по собственному почину официально зафиксировать титул «царь» (что означало кесарь, цезарь). Титул встречается и ранее, однако же де-юре предшественники Иоанна были великими князьями, что ближе к принципу первенства среди равных. Решение Иоанна «поискати прежних своих прародителей чинов» исходило, скорее всего, от митрополита Макария, человека чрезвычайно образованного. Под «прародителем» подразумевался здесь император Константин Мономах, дед князя Владимира Мономаха, якобы выславший внуку свою шапку — в действительности дар ордынского хана Ивану Калите. Однако же, в отличие от шапки, происхождение молодого Иоанна от византийских императоров было не только несомненным, но и двусторонним. Следует вспомнить и о возвращении двуглавых орлов к Иоанну III через брак с Софией Палеолог. Страна еще только начинала медленно пробуждаться после ордынского ига, но, заглядывая вперед, люди, подобные Макарию, уже видели необходимость возвеличивания символов русской государственности. В январе 1547 года Иоанн венчался в Успенском соборе на царство. Позже, в 1561 году, его царский титул соборно утвердили в Константинополе 36 митрополитов и епископов.

Анастасия Захарьина-Кошкина

В том же 1547 году, через две недели после венчания на царство, Иоанн вступил в брак. Татарское иго на Руси выдавило страну из системы междинастических связей, присущих Руси Киевской. Ей на смену пришел дикий обычай «смотрин» женихом всех боярских-дворянских дочерей, из которых Иоанн и выделил Анастасию Романовну Захарьину-Кошкину. Эту царицу принято всячески хвалить, хотя трудно заметить, чтобы ее «голубиный нрав» хоть сколько-нибудь смягчал сердце и образ мыслей супруга, чьи проявившиеся с ребяческих лет склонности к садизму и гневливости с каждым годом усиливались.

Так, тою же весной счастливый молодожен расправился с делегацией псковских граждан, прибывшей жаловаться на злоупотребления наместника. Иоанн своими руками обливал почтенных старцев спиртом, поджигал им бороды свечкой, приказывал раздевать донага и раскладывать на земле, чтобы было удобнее пинать их ногами. Вообще в русской истории Иоанн — первый монарх, опустившийся до собственноручных пыток и убийств.

Сильвестр и Адашев

Спустя буквально недели две после этого в Москве случился так называемый Великий пожар. Пожары не были редкостью для деревянной столицы, но Великий пожар сопоставим разве что с пожаром Рима при Нероне. Подобно Нерону, Иоанн наблюдал объятый огнем город из безопасной резиденции на Воробьевых горах. Дряхлого же Макария, до последней возможности молившегося в Кремле о приостановлении бедствия, удалось кое-как спустить со стены — даже подземные ходы уже были полны угарным газом. По свидетельствам современников, сгорело все, что могло гореть, железо рдело, как на наковальне, олово текло ручьями. Налетевший ураган раздувал пламя. Погибли тысячи человек, без крова остались все. Народный гнев искал причину в родне царя. Поговаривали, что бабка его Анна Глинская перед пожаром раскапывала трупы, вынимала из них сердца, обмывала водою, а после разъезжала по Москве, кропя этою жидкостью улицы. Анны в Москве не оказалось, но дядю царя, князя Юрия, толпа растерзала. Иоанн был испуган.

 pic_text1 Иллюстрация: AKG/East News
Иллюстрация: AKG/East News

Этим и воспользовался еще один выдающийся представитель духовенства тех времен — священник Сильвестр из храма Благовещенья. Он явился к царю не утешать, но грозить. Сильвестр напомнил Иоанну, что причины великих бедствий следует находить в Божьем гневе. Надо думать, он напомнил царю и то, как тот несколькими годами ранее для забавы давил по Москве людей лошадьми в компании других знатных подростков. Не обошел он, видимо, упоминанием и казнь бояр Воронцовых с князем Иваном Кубенским, безосновательно обвиненных годом раньше в подстрекании волнений среди новгородских пищальников. Словом, к семнадцати годам царя припомнить было можно уже многое, и едва ли замученные в детстве ради забавы домашние зверушки попали в сей перечень.

Но все же царю было только семнадцать лет, и Сильвестр выстроил расчет на том, что в таком возрасте душа еще не может полностью закостенеть во зле. И юный Иоанн действительно потянулся сердцем к нравственно превосходящему старшему, в котором угадывался истинный радетель о его благе.

Период, когда у трона молодого царя встали два деятельных и одаренных советника — Сильвестр и дворянин Алексей Адашев, был однозначно благодетельным для страны. Тяготеющая к нравственному императиву дворянская историческая наука в лице Карамзина выделила так называемую концепцию «двух Иванов»: первого — положительного и второго — отрицательного.

В этом можно усмотреть некоторую натяжку, хотя следует признать, что «первый Иван», в отличие от «второго», по крайней мере мог быть обуздываем. Период этот называют странным термином «Избранная рада», почерпнутым из заграничных писем опального Андрея Курбского. Слова «рада» в русском языке тогда не было, как нет и сейчас. Можно предположить, что князь Курбский, как это свойственно человеку, погруженному в чужую языковую среду, произвел невольное заимствование, когда затруднился обобщить деятельность этого кабинета, на родине не выделенного в официальную структуру.

Рада просуществовала до 1560 года, и на этот ничтожный отрезок времени приходятся чрезвычайно значительные события. Это и три похода на Казань, второй из которых завершился стратегически важным основанием города Свияжска, а третий — полной победой и подведением под русскую корону Казанского ханства. Это и победоносный бескровный Астраханский поход, это и церковный собор, прозванный Стоглавым по числу принятых им положений. Перед Стоглавом, по ходатайству митрополита, был вызволен из заточения Максим Грек. Кроме Сильвестра, Адашева и будущего политэмигранта князя Курбского в состав Рады входил двоюродный брат царя — Владимир Андреевич Старицкий, сын казненного Глинской удельного князя.

Молодые реформаторы начали существенное преобразование государственных структур, формируя новые в свете нужд растущего государства. Возникла Поместная изба, ведающая земельными раздачами, Разрядная изба, руководящая вооруженными силами; деятельность же Разбойной избы ясна из названия. Посольскую избу возглавил талантливый дипломат Иван Висковатый. Неподкупный аскет Адашев ведал Челобитной избой. Был создан новый свод законов — Судебник 1550 года. Вся законодательная, богословская и публицистическая деятельность, развернувшаяся во времена Избранной рады, призвала наконец в страну типографский станок. Первая книгопечатня, известная как «анонимная», на самом деле появилась в Москве более чем за десять лет до Ивана Федорова, что, конечно, ни в коей мере не умаляет его просветительских заслуг.

В русской истории Иоанн IV — первый монарх, опустившийся до собственноручных пыток и убийств

Падение Избранной рады тем не менее было предрешено изначально: порочный нрав Иоанна не мог позволить ему долго следовать благим советам. Официальная версия разрыва (в действительности сфабрикованная самой заинтересованной стороной, то есть царем) рисует изменнические речи прямо над постелью приболевшего Иоанна.

Едва ли приближенные были столь неосторожны, ведь больной был молод и крепок! По сути, естественно, что Сильвестр не был в восторге от присяги «пеленочнику», пятимесячному Димитрию, опасаясь нестроений и возвеличения Захарьиных — недалеких и алчных братьев Анастасии. Конечно, он мог кулуарно высказывать мнение, что в случае смерти царя взрослый и государственно деятельный Владимир Андреевич был бы предпочтительнее «пеленочника» с Захарьиными. Тем не менее «пеленочнику» Сильвестр все же присягнул, Иоанн выздоровел, а младенца вскоре утопила нянька. Эпизод сделался неактуален, хотя какой-то слух до Иоанна дошел. Через семь лет он им воспользовался. Нельзя, однако, отрицать, что 1560 год — год смерти Анастасии Захарьиной-Кошкиной — оказался рубежным в политике Иоанна. Это был полный отход от реформаторской деятельности.

Тень опричнины

Апологеты «грозного царя» любят муссировать всевозможные версии об отравлении Анастасии. Сталинский фильм Эйзенштейна, например, приписывает «отравление» семейству Старицких. В действительности же если царица и была отравлена, то виновных в том нет. Чрезмерное употребление знатными московитками косметики, содержащей весьма токсичные вещества, иной раз приводило к подобным плачевным исходам. Но независимо от причин смерть жены, к которой Иоанн был пылко привязан, вне сомнения, потрясла его неустойчивую психику, пробудила подавленную на время склонность к садизму.

Разногласия Иоанна с приближенными к этому времени понемногу накопились. Сильвестр с Адашевым склонялись к концентрации сил на магометанских рубежах. Если война с Крымом и не была еще по силам России, то к ней следовало готовиться, укрепляя границы и возводя города-форпосты. Иоанн же начинал склоняться к «дружбе» с ханом и к войне с Ливонией, идея которой была крайне непопулярна в народе. (Оно и понятно, ливонцы все же не делали постоянного промысла из похищения русских людей.)

Так или иначе, в тот год «царь Собака», как именует Иоанна фольклор, словно срывается с цепи. Сильвестр пострижен в монахи и сослан. Жизнь его завершилась в стенах Соловецкого монастыря — в свете дальнейших событий жребий завидный и счастливый. Алексей Адашев с братом Данилой отправлены на ту самую Ливонскую войну, которой не хотели. Почти следом за братьями направляются порученцы успевшего передумать царя: братья должны быть арестованы. Алексей, однако, уже погиб. Данилу же заковывают и возвращают в Москву. Два года он томится в тюрьме, затем Иоанн приказывает его казнить.

 pic_text2 Иллюстрация: AKG/East News
Иллюстрация: AKG/East News

Единственной победой, одержанной без «попа и Алёшки», чем Иоанн был весьма горд, явилось взятие Полоцка в 1563 году. Победу одержали во многом пушки. Иоанн, надо думать, считал артиллерию богом войны. Впрочем, далее не помогает и она — кампания увязает в поражениях.

Обозленный неудачами, Иоанн собственноручно убивает на пиру князя Михайлу Репнина, отказавшегося плясать со всеми в маскарадной личине. Князя Юрия Кашина убийцы по приказу Иоанна настигают на пороге храма. Угадывая дальнейшее, Курбский бежит в Литву, ко двору Сигизмунда II Августа. Факт этого побега важен не столько исторически, сколько культурно. Воспоследовавшая за тем переписка Курбского с Иоанном является не имеющим аналогов памятником эпохи. Ничем не стесненные, два человека выясняют отношения — и мы слышим их живые голоса. «Широковещательное и многошумящее твое писание принял и понял, что оно отрыгнуто от неукротимого гнева с ядовитыми словами, что недостойно не только Царя, но и простого убогого воина… воистину якобы неистовых баб басни», — изысканно иронизирует Курбский. Иоанн в ответах срывается на базарный крик, но при этом, как и оппонент, демонстрирует незаурядную начитанность, как в античной философии, так и в патристике.

В 1563 году сходит в могилу митрополит Макарий. Хоть как-то обуздывать Иоанна более некому.

За два года до этого, пожалуй, слишком скоро для человека, чье горе глубоко, Иоанн вступает в брак с дочерью кабардинского князька Кученей Темрюковной. Перед свадьбой ее крестят и нарекают Марией. По сути же она остается дикаркой. Новая царица под стать наступающим — диким — временам.

Кромешники

Из всех необъясненных и непонятых странностей времен правления Иоанна опричнина является странностью самой непонятной и самой необъяснимой. С чего она началась? В зримом для истории виде — с обычного богомолья, на которое царь выехал в декабре 1564 года в сопровождении расширенной свиты, а также, как выяснилось, государственной казны.

Подолгу застревая в грязи из-за оттепелей, царский поезд кое-как доплелся до Коломенского, затем до Троице-Сергиевой лавры и наконец прибыл в Александровскую слободу, бывшую охотничьим угодьем Иоанна. Оттуда к началу января в Москву пришли два невообразимых послания, тут же оглашенные «на Пожаре», как прозвал простой народ Красную площадь. Первое было адресовано боярам и дворянам и содержало перечень их «измен», покрываемых «попами». Второе сообщало простому люду, что на него опалы «никоторыя нет». Вывод из всего был таков: обиженный царь-сиротка отправляется от изменщиков куда глаза глядят.

Результат этого феерического блефа был таков, какого и ждал Иоанн, впрочем, облысевший на нервной почве в дни ожидания: в народе поднялась паника, грозящая перейти в погромы. Остановить беснующуюся чернь можно было одним только способом — вернуть царя в столицу. И выборные бояре направились в путь. «Так, — пишет В. Б. Кобрин, — царь Иван обзавелся согласием народных масс на террор».

Воротиться Иоанн согласился только на своих условиях — учреждение особого института для наказания «изменников». Этим институтом и оказалась опричнина. Среди всех земель царь решил выделить особую область, находящуюся на особом статусе по отношению к прочим землям, как бы кроме, «опричь» прочих. Земли же, выделенные «опричь», надлежало заселить особыми подданными, также «опричными» по отношению к другим. Едва ли мы ошибемся, предположив, что опричнина с самого начала явила собою орден оккупантов, при том что территории для оккупации были созданы искусственно. В Москве переселялись целые улицы, дабы разграничить земские и опричные кварталы. По стране же пошла безумная рокировка земельных магнатов.

В опричнину вошли земли вокруг Александровской слободы, Суздальский и Можайский уезды, Гжель, Гусевская волость, Домодедовская волость на Пахре, земли вокруг озера Селигер, Вологодский уезд, земли, приграничные к Литве, и некоторые другие. Насельники этих земель должны были составить особое, опричное войско. Но в свете предшествовавшего переселения явно, что мы имеем дело не просто с карательными войсками. Опричники, заступая на службу, давали клятву не иметь отношений с земщиной, буде это даже кровная родня.

В начале опричников было всего 1000 человек, но затем число их начинает возрастать.

Традиционно принято считать, что страшные символы опричников — метлы и собачьи головы на седлах — являются символом «выгрызания измены и выметания врагов». Думается, что надо полностью сбрасывать со счетов историческую психологию, чтобы ограничиваться этой трактовкой. Можно ли поверить, что широкие массы современников, способные увидеть причину пожара в кроплении города водою с мертвых сердец, были способны мыслить подобными аллегориями? Вероятнее всего, им бросался в глаза прямой смысл — на метлах летают на шабаш. И если символы свои опричники демонстрировали внешним, земщине, значит, этого смысла и не скрывали.

Едва ли Курбский только каламбурил, называя опричников кромешниками. Скорее это похоже на обвинение в сатанизме, брошенное царю с безопасного расстояния. Что особенно невероятного мы можем в этом увидеть, если маргинальные группировки сатанистов существуют и в XXI столетии? Многое наводит тут на размышления: пародирование орденом церковного устава, несомненное наличие тайных инициаций, отчетливая гомосексуальная тема, поднимавшаяся и на процессах тамплиеров.

Всякий школьник, ничего более не ведающий об эпохе, знает об убийстве Иоанном сына-наследника. Менее известно, что Иоанн в один присест убил не только сына, но и внука — царевич погиб, попытавшись уберечь от побоев беременную жену

Уже в феврале были казнены доблестный воевода князь Горбатый с семнадцатилетним сыном. Так начались казни невинных и лучших людей по голословному обвинению в измене. Против казней возвысил голос Герман, архиепископ Казанский, которого Иоанн сам же прочил на вакантный митрополичий престол. Назначение не состоялось, а через два года мужественный архиерей был казнен вслед за теми, кого защищал. Следующее выдающееся духовное лицо эпохи — святой Филипп, игумен Соловецкого монастыря. На первый взгляд может показаться странным: вслед за Германом Филипп открыто демонстрировал свое отвращение к опричнине, однако Иоанн долго уговаривал его стать митрополитом. Но такое случается с тиранами нередко. Видимо, знаменитый игумен, превративший Соловки в плодоносящий вертоград, издали Иоанну глаза колол: ну как допустить, чтобы видный человек жил бы себе деятельно и благочестиво? Непременно надо приблизить его и по возможности замарать. Филипп (Федор Колычев) согласился с условием: «в опришнину не въступатися». Около года после этого казней неповинных не было.

Но уже в 1566 году пошла новая череда кровавых расправ. А весною 1558 года митрополит Филипп публично отказал Иоанну в причастии, а затем осудил в проповеди злодеяния царя и опричнину. После тщетных попыток изыскать на Соловках хоть какой-то компромат на Филиппа в бытность игуменом царь запугал архиереев. Филипп был к осени низложен ими и арестован прямо во время службы опричниками. При аресте они били его своими метлами. Филиппа заточили в монастыре под Тверью, но уже через два года подручный царя Григорий Бельский, более известный как палач Малюта Скуратов, задушил старца в его келье.

Той же осенью, когда был низложен Филипп, Иоанн убил боярина Ивана Федорова — человека, известного своей безукоризненной честностью, одного из немногих, остававшихся на государственном посту после Избранной рады. Это не казнь, а неприкрытое убийство. Вызвав Федорова, царь предъявил ему абсурдное обвинение в намерении сесть на престол, приказал своим кромешникам насильно нарядить боярина в царские ризы и усадить на трон, а затем, наиздевавшись вдоволь, прямо на троне заколол его ножом.

В 1569 году пришел черед князя Владимира Старицкого. Иоанн приказал ему выпить яд. Вместе с князем к питью яда были принуждены его жена и дочь-подросток. Мать же Владимира Андреевича Евфросинья, давно принявшая постриг, была вскоре убита кромешниками вместе с двенадцатью другими инокинями.

Этим временем Иоанн решает не жить более в Кремле, а возвести новый опричный дворец. Покуда же он делает своей резиденцией Александровскую слободу. При взгляде на общий план этой резиденции испытываешь какое-то тревожно-неприятное чувство. Особенно сильно впечатление производят огороженные дополнительным частоколом дорожки, связующие меж собою все здания. Чем больше царь убивал, тем больше страшился измены.

Новгородское избиение

 pic_text3 Иллюстрация: AKG/East News
Иллюстрация: AKG/East News

Убивая одним ударом двух зайцев, Иоанн увязал расправу над Старицкими с поводом для расправы над Новгородом. По выдвинутому против тех и других обвинению, новгородцы одновременно желали перейти под польскую корону и сделать своим царем Владимира Андреевича. Из этого видно, как две «рабочие» версии обвинения случайно срослись в одну, не слишком логичную. Но исправлять некогда. Открывается самая чудовищная страница правления Иоанна.

В декабре 1569 года опричное войско выступает в поход на Новгород. Тысячи людей были убиты уже по дороге, в Твери, Клину и Вышнем Волочке. Убиты они были только потому, что авангарду Григория Зюзина было приказано убивать впереди войска все живое: новгородцев надлежало застать врасплох.

К Новгороду войска приблизились в начале января. Авангард, опередивший царя на несколько дней, заботливо опечатал казну церквей и монастырей, богатые лавки и дома. Вскоре в город вступил Иоанн, встреченный по существующему протоколу местным епископом. Иоанн отказался подходить к кресту (обратное отражение коллизии с Филиппом), но не побрезговал пиром, приготовленным в епископском дворце. Наевшись и отдохнув с дороги, царь издал погромный клич: «Гойда!» Опричники поскакали с мест и кинулись убивать. Историки до сих пор спорят о числе погибших новгородцев. Приведем лишь одну безусловную цифру: погром продолжался шесть недель. Кромешники раздирали лошадьми мужчин и женщин, насиловали девушек, спускали под лед грудных младенцев.

В наше время, когда вновь сделались модными рассуждения о «государствообразующей» роли Иоанна, принято оправдывать эту мерзость следующим доводом: не может же быть, что новгородский погром был произведен без причины и без государственной пользы? Ответ напрашивается довольно простой: причина, безусловно, была, государственную же пользу можно трактовать весьма различно. История Средневековья знает не один пример, когда дыры в бюджете затыкали грабежом, обвиняя в чем-либо ту или иную небедную часть населения. (То, что сегодняшнее пополнение обернется завтрашней, еще большей, бюджетной дырой, в подобных случаях мало смущало.) Отчего бы Иоанну брезговать подобным способом пополнения казны? Один только опричник Генрих Штаден похвалялся, что воротился в Москву с 22 возами добра. Если такова добыча рядового кромешника, сколько же получил Иоанн?

Особенно прицельно грабили богатые новгородские храмы. Дабы священники и монахи не могли чего-либо утаить, их ставили «на правеж» — били палками до признаний об утаенном. Почти всех забили до смерти.

Из Новгорода Иоанн направился в Псков, где произошло загадочное его столкновение со святым Корнилием, игуменом Псково-Печерского монастыря. Как рассказывают, Иоанн сам отсек игумену голову, покатившуюся к храму от действительно весьма крутых ворот лавры. Однако содеянное чем-то испугало Иоанна. Быть может, это правда, но возможно, что величина новгородских трофеев просто препятствовала новому набегу.

Второй пожар — хуже первого

После похода на Новгород в Москве состоялись новые казни, причем сложили головы многие прежние любимцы царя. Кроме них был зверски казнен Висковатый. Каждому из царских приближенных было приказано по очереди отрезать у него по куску плоти. Москва вновь захлебывалась кровью, юродивые плакали и размахивали кусками сырого мяса.

Дела меж тем продолжали расстраиваться. Земское военное сословие было почти полностью обезглавлено, опричные же войска, привыкшие сражаться только против мирного населения, в военных кампаниях оказались мало на что способны. Весною 1671 года крымский хан Девлет-Гирей вторгся в страну и почти беспрепятственно дошел до Москвы. При его приближении в столицу сбежались все жители окрестных деревень, искавшие защиты в ее стенах. Татары подожгли предместья — пожар перекинулся, и город вновь выгорел весь, кроме каменного Кремля. Погибло около 800 тысяч человек. Около 150 тысяч русских людей были уведены в рабство. С испугу Иоанн чуть было не уступил хану Астрахань, но воеводе Михайле Воротынскому, срочно вызволенному из тюрьмы, удалось сконцентрировать все силы и нанести Девлет-Гирею несколько чувствительных поражений. Впоследствии и этот герой был казнен — во время пыток царь сам подгребал под него угли.

С этого момента Иоанн начинает потихоньку отмежевываться от опричнины. В 1572 году он вовсе упраздняет ее.

Синяя Борода на русском троне

Жены царя меняются теперь все быстрее. Вскоре после смерти Марии Темрюковны Иоанн вступает в брак с Марфой Собакиной. Несчастная девушка, отданная во власть преждевременно одряхлевшего сладострастника, не прожила и месяца. Через полгода Иоанн женится на Анне Колтовской, с которой через полгода же и разводится. Церковный лимит законных браков исчерпан, поэтому царь держится целых два года, прежде чем все же женится на Анне Васильчиковой. Эта жена умирает два года спустя. После нее Иоанн получает какое-то невнятное благословение на сожительство с вдовой Василисой Мелентьевой, а после ее смерти и всего за четыре года до смерти своей собственной женится на Марии Нагой.

Таким образом, последний сын, царевич Димитрий, при любом раскладе куда лучше вписывается в сонм святых, нежели в легитимную систему престолонаследования. К тому же ребенок страдал тяжелой формой эпилепсии. Впрочем, Димитрий и не должен был наследовать, поскольку у Иоанна имелось двое законных сыновей от Анастасии — Иоанн молодой и Федор. Всякий школьник, ничего более не ведающий об эпохе, знает об убийстве Иоанном сына-наследника. Непонятно только, отчего при упоминании об этом убийстве всегда недобирают 50 очков из 100. Иоанн в один присест убил не только сына, но и внука. Как раз в попытке уберечь беременную жену от побоев царевич и подвернулся отцу под руку.

Убийство мужа на ее глазах вызвало преждевременные роды, при которых мальчик задохнулся. Этот погибший младенец и должен был продолжить прямую ветвь. Думается, он был бы здоровее Димитрия, ведь Иоанн зачал его отца молодым, что иной раз смягчает самую худую наследственность. А наследственность была хуже некуда — тут и неполноценный брат самого царя, Юрий Васильевич, и брат Ивана молодого, слабоумный и уродливый Федор. Право, для страны было бы куда лучше, чтобы власть естественным образом перешла к боковой ветви Рюриковичей, к здоровым и деятельным Старицким князьям. Не настигни Василия III «кризис зрелого возраста», так бы оно и вышло.

Последние годы

Неурожаи и чума свирепствовали в стране, и без того разоренной опричниной. Быть может, нескончаемые бедствия, вызвавшие ропот в народе, побудили Иоанна к последнему в его жизни загадочному фарсу — на целый год он усадил вместо себя на царство крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича, сам же записался в его «подданные». О том, сколь несамостоятельна была эта марионетка, можно судить по тому факту, что, когда игра Иоанну наскучила, Симеон остался жив и благополучен. Допустимо также предположить, что «царствование» Симеона было попыткой мистической подмены. По предсказаниям или слухам, Иоанн мог ждать в тот год собственной смерти.

Страдающий немыслимыми для пятидесятилетнего возраста остеофитами (солевыми отложениями), с трудом передвигающийся, Иоанн в последние годы сватается к Марии Гастингс, племяннице Елизаветы Тюдор (часто встречающаяся ошибка, что к самой королеве Елизавете). Брак с Нагой, как заверяли англичан послы, легко расторжим, невзирая на рождение сына Димитрия. К тому времени англичан уже трудно было шокировать многобрачием Иоанна, поскольку они явились свидетелями не менее скандального многобрачия короля Генриха. Памятуя о судьбе отцовских жен, Елизавета пожалела племянницу: сватовство провалилось, к ярости Иоанна, который в эти годы подумывал в случае чего искать в Англии политического убежища от «боярской злобы».

Царю было отчего бояться собственных подданных. Ливонская война, истощившая страну, длилась четверть века и завершилась невыгодным Ям-Запольским примирением. Сложно поставить в заслугу Иоанну и то, что бежавшие от его произвола люди понемногу осваивали Сибирь, вытесняя кочевников. По «земским» деревням, селам и усадьбам повзрослело поколение, для которого имя царя стало ненавистнее имени любого хана. Подобно римскому тирану, Иоанн не мог единым махом отрубить голову всему народу.

В конце 1583 года тело царя распухло от какой-то неизвестной хвори, во внутренностях его пошел процесс гниения, свидетельствующий о себе невыносимым смрадом.

18 марта 1584 года Иоанн сел играть в шахматы со своим любимцем Годуновым. Расставив на доске фигуры, он замешкал, пытаясь поставить последнюю — коня. Это было последнее его сознательное действие. Спустя несколько часов, по обычаю постриженный перед смертью в схиму, принявший имя Ионы, царь испустил дух.

Он оставлял после себя: проблемы с престолонаследием; страну, еще не исцелившуюся от земско-опричного разделения в самой себе; надвигающееся Смутное время.