Сталевары и светотени

Юлия Попова
11 февраля 2008, 00:00

На наших глазах советская живопись из забавного трэша превращается в нормальное искусство

Как-то в начале 2000-х на одном из антикварных салонов в Центральном доме художника среди бесконечных Айвазовских, стульев второй половины XIX века и бронзовых птиц появилась написанная маслом копия советского шедевра, известного в народе как «Два вождя после дождя» («Портрет Сталина и Ворошилова в Кремле» Александра Герасимова). Выглядело это почти как эпатаж. Ведь из всего советского наследия на тот момент вечной ценностью, достойной музея и антикварного магазина, признавался только авангард. Соцреализм, его идеологический и художественный антипод, казалось, был навсегда отлучен от зрительского интереса вместе со всем скарбом эпохи социализма.

Сегодня мода на все советское (по крайней мере, на наши 30–60-е) так же очевидна, как некогда его отторжение. Эта мода пришла внезапно и захватила все уровни — от бытовой ностальгии по подстаканникам с серпом и молотом до ожесточенной борьбы за памятники сталинской архитектуры, от «глянцевой» пропаганды декоративных достоинств сталинских интерьеров до открытия магазинов, торгующих старыми советскими радиоприемниками и прочим хламом. Любовь к своему не столь далекому прошлому, накрывшая нас, казалось бы, одним махом, на самом деле успела пройти несколько этапов. Этап первый — этап индивидуальной бравады: «А вот нравится мне, и все тут!» В принципе в этом было много от увлеченности советской экзотикой иностранных туристов, в первое время после перестройки считавших своим долгом привезти из Москвы фуражку со звездой и матрешку-Горбачева. Ему на смену пришел этап осовеченного глянца, где ключевым словом стали слова «ретро» и «стильно». Его главным завоеванием было открытие художественной стороны тех вещей, у которых, казалось, осталась только одна сторона — политическая.

Сегодня мы находимся на третьем этапе. Назовем его этапом художественных ценностей. На этом этапе предметы модной ретромании должны окончательно превратиться в полноценный антиквариат. С точки зрения ретро позволительно умиляться грубоватой вазочке из толстого цветного стекла и кривоватому эскизу неизвестного художника, выполненному в процессе работы над росписями главного гастронома областного центра. Но статус антиквариата предполагает, что представление о ценности той или иной вещи опирается на вполне ясные критерии. Один из них — время. По этой причине 50-е годы в целом должны быть дороже 70-х. Другой критерий — уникальность, которую много что определяет (например, произведение выполнено по уникальному поводу — для командарма, генсека, Луиса Корвалана и т. п.). Но прежде всего речь здесь идет о художественном качестве.

Деидеологизация клюквы

Первые шаги на пути перерасчета художественных достоинств в денежные единицы делались, разумеется, и много раньше, поскольку еще до повального увлечения советской стариной и на Западе, и у нас были коллекционеры, собиравшие наш соцреализм. Но до рубежа 80–90-х они были экстравагантным исключением из правил, каким сегодня могли бы оказаться коллекционеры алюминиевых банок из-под пива «Балтика». После перестройки собирание предметов советской старины не стало массовым, но именно тогда появились первые галереи, специализирующиеся на советской живописи, — «Форма» и Галерея Леонида Шишкина, галерея и государственный выставочный зал «Ковчег», галерея NB. Все они возникли на рубеже 80–90-х, все они с самого начала пытались отделить идеологическую сторону советского искусства от художественной. Характерно, что галеристы, давно работающие с этим материалом, называют свою область «советский реализм», «традиционная живопись» и даже «советский импрессионизм», максимально деидеологизируя свой материал и справедливо полагая, что художественное качество — более стабильный и проще конвертируемый в деньги критерий, чем советская социалистическая клюква.

Окончательно советское искусство укрепилось в статусе антиквариата с появлением специализированных ярмарок. В 2005 году открылась ярмарка советского искусства в новом торговом комплексе на Тишинке, и тут же за ней последовала ярмарка «50 лет советского искусства» в ЦДХ, где встретились лицом к лицу значительно увеличившиеся в числе галереи, занимающиеся советским искусством. На следующий год свеженародившийся аукционный дом «Совком» (его приоритеты безошибочно читаются в названии) начал проводить регулярные аукционы, в том числе советской живописи. Сегодня понятно, что средних размеров и среднего качества живописный этюд, выполненный в 50–60-е, можно купить за 4–15 тыс. рублей, большое законченное полотно — в среднем за 40–200 тыс. рублей. Но стоимость картины может достигать и гораздо более высоких пределов — 2–2,5 млн рублей. Именно за два с половиной миллиона в 2006 году с аукциона «Совкома» ушел один из вариантов картины Владимира Серова «Ленин провозглашает советскую власть». Хотя критерий уникальности именно этой вещи не совсем понятен — живописные ее достоинства не запредельны, да и композиция существует не в единственном числе.

Стахановская рубашка

По всему понятно, что ясность критериев — дело ближайшего будущего, которое должно разобраться с весьма специфическим советским художественным пластом. На сегодняшний момент у этого пласта два главных свойства. Во-первых, он все еще (хотя, может быть, и меньше, чем десять лет назад) связан с идеологией. Настолько, что до сих пор даже многие из тех, кто умом понимает, что смотреть надо не на это, не могут не реагировать на присутствие на полотне, скажем, Сталина и Мао. Не могут всерьез размышлять об импрессионистических достоинствах петербургского пейзажа, если на первом плане оказывается фигура Кирова. Даже экзотический восточный колорит — в духе фовистов выписанные халаты и тюбетейки — не отвлекают от немелодичного названия «Празднование годовщины установления советской власти в Узбекистане».

Во-вторых, этого искусства пока очень и очень много. Но сегодня это уже не общая куча, состоящая из вождей, пионеров, пограничников и шахтеров. Благодаря уникальной советской ситуации, когда государство с помощью плановых закупок, больших и малых заказов содержало целые армии художников (речь идет, разумеется, не о представителях андерграунда), они имели возможность не только оформлять своими идеологически выдержанными произведениями красные уголки, но и, что называется, писать для себя. Так, скажем, Дмитрий Налбандян, чье творчество ассоциируется у большинства с брежневскими парадными портретами, является автором многочисленных лиричных пейзажей. Речка с избушкой, букет георгинов в стеклянной вазе, куст сирени, ребятишки у костра — все это рождалось параллельно с какими-нибудь «Допросами коммуниста» и «Героем соцтруда сталеваром Ширяевым у плавильной печи». Несколько десятилетий назад у тех, кто мало-мальски интересовался современным, то есть советским, художественным процессом, тот «побочный продукт» и считался искусством, тогда как все остальное — заработком, халтурой ради карьеры, бесплатных материалов, путевок в дома творчества и т. д. Чтобы как-то наладить контакт с официальной живописью, искусствоведы старательно отыскивали на парадных портретах и канонических сценах вроде «Приезда секретаря областной партийной организации в колхоз имени Ильича» отдельные композиционные находки, изящно выписанные куски, интересные цветовые переклички. Но тщетно. В то время даже богато написанное розовое трико, обтягивающее огромные ноги балерины Лепешинской на парадном портрете кисти того же Герасимова, казалось намеком на красную корочку ее партбилета.

 pic_text1 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

Сегодня же становится видно, что художник, оттачивавший свое живописное мастерство в лишенных специальных советских признаков этюдах, вовсю использовал те же приемы в самых что ни на есть «социалистических» по содержанию картинах. Ему были интересны нежнейшие серовато-сиреневатые тени, ложащиеся на белое полотно рубашки, и справлялся он с этим почти как Моне. И совершенно не важно, что в эту белую рубашку был наряжен какой-то знатный стахановец, поднявшийся в президиум, чтобы получить свой орден. Про стахановское движение рано или поздно забудут, но тени — тени-то останутся.

Так или почти так думал художник, выполняя социальный заказ. И, что удивительно, оказался прав. Сегодня мы открываем искусство там, где, казалось, оно и не ночевало.

Советское — значит прибыльное

Наталия Быкова — арт-директор московской галереи NB, специализирующейся на отечественной живописи 50–60-х годов. «Эксперту» она рассказала о причудливых судьбах живописных пионеров и заседаний партячеек в наши дни.

— Объясните мне, пожалуйста, почему пятнадцать лет назад вы стали заниматься советской живописью? Неужели тогда можно было предвидеть, что через какое-то время она будет пользоваться большим спросом?

— Точно могу сказать, что для меня дело было не в спросе. Мы открыли галерею выставкой Александра Илларионовича Рождественского, художника 1901 года рождения, его гуаши у нас висят и сегодня. Это не авангард, не актуальное искусство, но и не программный соцреализм. Это самая что ни на есть традиционная живопись. Мы начали с него, в частности, потому, что это шло вразрез с тем, что делали все остальные. Ведь в Москве после перестройки все выставляли только актуальное искусство, все ориентировались на авангард, на концептуализм. Я в тот момент только вернулась из Нью-Йорка и там уже успела пережить шок от современного арта. И вот я возвращаюсь в Москву, и тут снова то же самое ультрасовременное искусство — и фактически ничего больше. Так что, когда мы открывали галерею Рождественским, в этом было и какое-то противодействие ситуации, в которой традиционного искусства как будто не существовало вовсе.

— Кем были ваши первые клиенты?

— Это были иностранцы — посольские работники, сотрудники коммерческих структур. Как мы их называем, иностранцы первого поколения. Тогда в Россию приезжали в основном люди особенные, которых можно было назвать авантюристами в хорошем смысле. Почти не было людей, которые хотели всего лишь механически проработать свои три-четыре года, заработать денег и вернуться домой, так ничего и не узнав об этой стране. Среди работавших здесь иностранцев в то время было гораздо больше «первооткрывателей», которые внедрялись в эту жизнь, учили русский, везде ходили, всем интересовались. В смысле живописи у них были самые разные предпочтения, но хороший, настоящий реализм в сочетании с качеством, даже если изображены были рабочие, сталевары, колхозники, никого не оставлял равнодушным.

— Быть может, это была для них просто экзотика? Как для нас какие-нибудь китайские драконы, которые нас впечатляют независимо от их художественного качества?

— Нет. Они говорили, во-первых, что им это напоминает молодость, их бабушек и дедушек, что для меня было очень странно, но, очевидно, соответствовало их ощущениям. Во-вторых, перед ними представала качественная, но при этом не старая живопись, которую они очень мало где встречали. Концептуальное искусство, авангард можно увидеть везде, и потому отреагировать на него трудно. Иными словами, в нашей галерее они занимались не столько поисками экзотики, сколько поисками утраченного. В Америке ведь тоже есть современный реализм, и, хотя его очень любят и очень с ним носятся, качественно он сильно уступает нашему.

— Неужели на интересе к советскому искусству никак не сказалось то типичное послеперестроечное увлечение шапками-ушанками, кокардами со звездами, портретами Ильича и всем, чем пестрел пешеходный Арбат?

— Такое тоже было, разумеется. Но это появилось позже, во второй половине девяностых. К нам в галерею приходили люди, которые, может быть, и вовсе ничего не коллекционировали, но без Ильича уехать не могли, как из Китая невозможно уехать без фарфоровой вазы, а из Африки — без деревянной фигурки. Для многих такие работы стали первым шагом к созданию серьезных коллекций.

Скупка чужих дедушек

— Сегодня масса галерей занимается советским искусством. Вы ощущаете сильную конкуренцию?

— C самого начала мы не одни занимались этой эпохой. Качественно работающие конкуренты — это серьезная помощь. Есть с чем сравнить свою коллекцию: правильность отбора, ценообразование. Сейчас конкуренция, на первый взгляд, возросла, однако хорошие работы появляются сегодня на рынке в целом гораздо реже. Галереи, предлагающие все подряд, то есть некий общий вал эпохи соцреализма, не могут составить нам серьезную конкуренцию. Довольно очевидна разница в уровне предлагаемых вещей.

— Как же работают с «валом»?

— Самый распространенный метод таков. Берется старенький художник, причем часто из тех, у кого все уже побывали и все, что было хорошего, у него уже купили. К нему приходят, собирают все остальное, выставляют и говорят: «Все супер, вот вам соцреализм в лучшем виде, и стоит он бешеных денег». Это типичная сегодняшняя ситуация, и, что самое обидное, ни тот человек, который продает, ни тот, кто покупает, не понимают, с чем они имеют дело. Ведь важен не только сюжет и время написания работы, то есть не только формальная принадлежность к эпохе соцреализма. Таких работ действительно тысячи. Главное — качество и редкость, а чтобы это увидеть и оценить, нужен профессионализм.

— И как, когда вас было мало и рынка как такового не было, вы решали, сколько стоит та или другая вещь? Как происходило ценообразование?

— Это всегда очень непростой вопрос, но в начале было все-таки сложнее. В первую очередь значение имела та цена, за которую художник готов расстаться со своими работами. Когда мы начинали, и в стране все было дешевле, и картины продавались за совершенно другие деньги, о которых сейчас смешно вспоминать. Постепенно мы отсмотрели огромное количество работ известных и неизвестных художников, у нас сформировались свои приоритеты, зачастую не совпадавшие с официальной табелью о рангах. Картины становятся дороже не просто потому, что все дорожает, а потому, что меняется общее представление об их ценности. Качественных работ становится все меньше, а спрос коллекционеров растет. Сегодня цены продолжают расти. Причем этюды дорожают не так существенно, как редкие, качественные работы. Цены на уникальные вещи сейчас гораздо выше, чем раньше, и дальнейший рост им обеспечен.

— Первыми вашими покупателями были иностранцы. А когда и как советское искусство стали покупать наши соотечественники? И что они-то ищут? Ведь очевидно, что для иностранцев и для наших это искусство ассоциируется с разными вещами.

— Отечественная публика много покупала искусство пятидесятых-шестидесятых прямо перед дефолтом, после дефолта было не до искусства, а сегодня опять активно покупает. Раньше в основном это были или коллекционеры, или начинающие бизнесмены, которым надо было украсить интерьер. Сначала покупали московские сценки, лыжные прогулки, то есть работы нейтральные, романтично-необременительные, без Ильичей, трактористов, заседаний партячейки и так далее. Сейчас вкусы наших и иностранных покупателей практически не отличаются друг от друга, и те и другие могут купить себе домой сталевара, стройку и пионеров. Вот только с портретами сложнее. Наши соотечественники относятся к портрету как-то магически, они не любят присутствия чужих в доме. Если уж висит на стене дедушка, так это должен быть именно свой дедушка, а с чужим как-то не хочется встречаться глазами. А иностранцам все равно. Они покупают портреты, и для них не имеет значения, что те к ним никакого отношения не имеют. Более того, они понимают, что именно в портретной живописи наши художники часто были наиболее сильны, значит, это и надо покупать. Что касается отечественных коллекционеров, то я почувствовала, что отношение к советской живописи меняется, когда одна российская девушка, менеджер лет тридцати, купила в новую квартиру картину с пионерами. И для нее это не было политическим или ностальгическим актом, ей просто безумно понравились пионеры — как, кстати, и мне. Дело было в начале двухтысячных, и с этого момента, можно считать, на свет вышло новое поколение, которое стало всем этим интересоваться и с удовольствием собирать.

Храните деньги в советских картинах

— Вот вы говорите, что ваших клиентов интересует главным образом хорошая, традиционная, фигуративная живопись. Тогда почему же они не ищут все эти качества в живописи, скажем, второй половины девятнадцатого века?

— Тут много факторов. Материал пятидесятых-шестидесятых пока обилен, там можно выбирать, искать, что ближе, что понятнее, что приятнее, в конце концов. Кроме того, конечно же, цена. Вторая половина двадцатого века пока значительно дешевле. И еще: если мы говорим о русской живописи и иностранном клиенте, то нашу живопись, то есть пятидесятые-шестидесятые годы, существенно легче вывозить. Надо, конечно, получать разрешение Министерства культуры, но это не очень сложно. Что касается русских клиентов, то им эта живопись психологически более близка. Кроме того, я не вижу слишком уж много живописи девятнадцатого века. Да и тут надо долго разбираться, не вчера ли эта живопись написана.

— Бывают ли в вашей сфере подделки, которыми, как известно, полон рынок старого искусства и авангарда начала двадцатого века?

— Насчет подделок — не знаю. Но вот один фокус хорошо известен. Художнику, здравствующему и работающему по сей день, заказывают авторские повторения его работ пятидесятых-шестидесятых годов. Холсты с тех времен принципиально не менялись, краски тоже. Можно отдать картину на технологическую экспертизу, но технолог ничего не скажет, потому что слишком мало времени прошло. Так что вполне можно ставить на картину старую дату и продавать ее, соответственно, за те же деньги, что и работы, выполненные тем же художником несколько десятков лет назад. Я сама видела в ЦДХ на ярмарке «50 лет советского искусства», как большие полотна одного известного художника подавались как произведения пятидесятых-шестидесятых годов, тогда как на самом деле, я уверена, они написаны им пару лет назад.

— В связи с тем что повысился спрос, есть ли участки, где еще можно ждать каких-то открытий, или все возможности этого рынка понятны?

— Открытия могут быть, но вполне локальные. Я не верю, что сейчас в этом промежутке вдруг обнаружится никому не известный пласт. Не верю, что вдруг окажется, что где-то в глубинке у нас после войны расцветала сама собой школа Матисса, к примеру. Перебирая в уме области, где уже что-то искали, — эскизы плакатов, эскизы диафильмов и так далее, я не знаю, куда двигаться дальше, куда идти в поисках новых качественных работ. Можно поискать среди прикладников, театральных художников. Там вполне могут быть «точечные» открытия. Например, сейчас мы будем показывать Веру Михайловну Зайцеву, московскую театральную художницу, которая работала и для Большого театра, и для челябинского и саратовского театров. От нее остались аппликации, керамика, театральные эскизы. Вот такое открытие.

— Про старое искусство известно, что оно является надежным вложением денег, что оно будет только дорожать. Про актуальное искусство известно, что это вложение на свой страх и риск, потому что один бог знает, покажется ли все это ценностью через пару десятилетий. А как в этом смысле обстоит дело с советским искусством?

— Живопись как вложение денег… Всегда этот вопрос для меня был сложным. Все-таки в качестве объекта вложения денег у советской живописи есть несколько преимуществ перед актуальным искусством. Во-первых, сам период продолжался всего семьдесят лет, с точки зрения истории искусств это совсем немного. Период этот в принципе обозрим, мастерские просмотрены, написаны книги. Я уверена, что в данный момент существуют картины, которые являются беспроигрышным вложением денег. Не только художники, имена, я подчеркиваю, а отдельные картины. Их на самом деле не так много, и скоро нас ждет второй виток работы с живописью этого периода, когда будут продаваться и перепродаваться вещи, уже разошедшиеся по частным коллекциям. И никто не знает, каким ростом цен это чревато. Так что в нашем, советском, искусстве, чтобы обеспечить себе надежное вложение денег, не надо идти за именем, не надо скупать работы одного художника. Надо выбирать наиболее качественные вещи. Вот такая специфика.

— Есть ли факты, подтверждающие надежность вклада в советскую живопись?

— Для нас была показательной ситуация после дефолта. Люди, потерявшие деньги на разных акциях, стали больше покупать отечественную живопись. Появились даже те, кто вполне удачно перепродавал купленную у нас живопись и строил на этом свой бизнес. В Америке ее перепродавали дороже минимум раз в пять. Появились люди, которые, увидев в каталогах ту или иную картину, просили нас перекупить ее у нынешних хозяев. А предлагают на порядок больше. Сейчас очень много хороших этюдов, эскизов — а хороших классических качественных картин очень мало. В общем, я бы сказала так: сегодня советская живопись — это вложение денег, доступное едва ли не каждому. И если правильно его сделать, оно будет выгодным.