Консервированные сердца

18 февраля 2008, 00:00

Только в 90-е годы мировой кинематограф одобрил, оценил и приветствовал как полноправного партнера южноазиатское кино. И, возможно, причина тому — появление гонконгского режиссера Вонга Карвая. Каждый его фильм, каждая его находка — будь то танцующая ручная камера «Чунгкингского экспресса» или изысканная статика «Любовного настроения» — провоцировали вспышки вдохновения у десятков разбросанных по всему свету подражателей. Все свои картины — за исключением дебютной — Карвай снимал с одним и тем же оператором Кристофером Дойлом, который в результате невероятно прославился. Или же наоборот — Карвай прославился с помощью Дойла; можно было встретить и такую точку зрения. Тем больше интереса вызвал последний его фильм, только что вышедший в наш прокат, «Мои черничные ночи». Во-первых, в нем Карвай впервые переместился в Америку. А во-вторых — Дойл в фильме не участвовал. Карваю пришлось осваивать заокеанскую атмосферу в одиночку, и все с ним должно было стать ясно.

Ясность действительно наступила: Карвай и без Дойла остался самим собой. Проблема, как выяснилось, не в этом.

У романтичного хозяина нью-йоркского бара (Джуд Лоу) — разбитое сердце: его бросила русская стюардесса, оставив напоследок ключи от квартиры. У явившейся к нему девушки Элизабет (джазовая певица Нора Джонс) — тоже разбитое сердце: она ищет в баре бросившего ее возлюбленного. Элизабет также оставляет бармену ключ; у него в аквариуме хранится целый выводок таких ключей, и за каждым — история с разбитым сердцем. Еще у него есть черничный пирог, у которого тоже разбитое сердце — его никто не ест, хотя он вкусный. Элизабет отправляется в путешествие по Америке и устраивается в различных захолустьях работать официанткой. Ей рассказывает о своем разбитом сердце печальный коп-алкоголик, которого не любит жена (у жены тоже разбитое сердце); она сталкивается с персонажем Натали Портман, у которой не только сердце разбито, но и с мозгами, кажется, не все в порядке. У оставшегося за кадром отца Натали Портман тоже разбито сердце.

Сюжеты предыдущих фильмов Карвая при изложении тоже могут показаться какой-то глупостью; но ведь давно известно, в случае с кинематографом дело не в истории, а в вырастающей из нее реальности. «Черничные ночи» — прямо-таки какая-то квинтэссенция Карвая: здесь и метафоризированная еда (вместо консервированных ананасов и лапши — черничный пирог), и ветреная стюардесса, и грустный коп за барной стойкой, и бесконечные зеркальные поверхности в кадре; только вот теперь реальность бежит из этих зеркал, превращаясь в какое-то навязчивое кокетство. «Черничные ночи» доказали две вещи: первое — Карвай может работать и без Дойла, второе — представление о происходящей на наших глазах глобализации кинематографа беспочвенно. Элементарный перенос режиссера и его историй через океан не работает. Карваю удавалось выращивать на гонконгской почве вненациональные и общечеловеческие смыслы; из Америки у него получилось извлечь только самопародию.