Большая кавказская колея

Николай Силаев
17 марта 2008, 00:00

Москва меняет свою политику в отношении Абхазии и Южной Осетии. Во многом это вынужденный шаг, который продиктован решениями, принятыми многие годы тому назад

Российская политика в отношении Абхазии и Южной Осетии ощутимо меняется. 6 марта российский МИД сообщил, что Москва «не считает себя более связанной положениями Решения Совета глав государств СНГ “О мерах по урегулированию конфликта в Абхазии, Грузия” от 19 января 1996 года», о чем в Исполнительный комитет СНГ направлена нота. Речь шла об отмене запрета на «торгово-экономические, финансовые, транспортные и иные связи с Абхазией по государственной линии». А неделей позже в Госдуме прошли парламентские слушания по проблеме Абхазии, Южной Осетии и Приднестровья. Большинство выступавших депутатов предложили признать эти три республики в качестве независимых государств, благо те заготовили соответствующие обращения в адрес российского парламента. Правда, с признанием Приднестровья депутаты готовы подождать, пока российская дипломатия попытается все же урегулировать конфликт между Кишиневом и Тирасполем.

Нота МИД — это шаг скорее символический (де-факто режим санкций давно не соблюдается). Текст рекомендаций парламентских слушаний будет утвержден 17 марта, и есть большие основания думать, что он окажется куда более сдержанным, чем большая часть прозвучавших выступлений. Да и решить вопрос о признании трех республик не в полномочиях Думы. Так что публичные шаги Москвы пока не выглядят радикальными. Однако если судить по той информации, которая просачивается из исполнительной власти, перемены действительно грядут, и перемены серьезные.

 pic_text1 Фото: Митя Алешковский
Фото: Митя Алешковский

По-видимому, речь идет о следующем. Москва не будет признавать Абхазию и Южную Осетию в качестве независимых государств. Россия будет также стремиться сохранить систему международных соглашений, которые сейчас определяют принципы и формы урегулирования обоих конфликтов, читай — сохранить присутствие российских миротворцев в зонах конфликтов. Однако все кроме формального признания обе республики получат: экономическую помощь, повышение уровня контактов на государственном уровне и т. д. Что касается практической стороны будущего сотрудничества, то Россию интересует сухумский аэропорт как резервный для сочинского (транспортная инфраструктура — одно из слабых мест проекта Олимпиады), абхазские морские порты, а также доступ к сырью для производства стройматериалов в непризнанной республике. Эти планы требуют правовой базы, поскольку в нынешних условиях любое вложение денег в Абхазии или Южной Осетии вне закона. Поэтому обсуждается идея принятия специального закона об отношениях с непризнанными республиками — аналога американского закона об отношениях с Тайванем, — не предполагающего международно-правового признания, но создающего юридическую основу для сотрудничества по всем прочим направлениям. Вероятно, схожую схему могут применить и к Приднестровью, но сначала Москва попробует добиться примирения Молдавии с ее мятежной провинцией.

Российская дипломатия гораздо эффективнее, умнее и ответственнее, чем о ней принято говорить в обществе. Похоже, Москва все-таки не совершит самой большой ошибки, которую можно было совершить в имеющихся обстоятельствах: признания непризнанных республик, которое повлекло бы за собой много неприятных последствий.

Но есть и другая сторона. Новый курс в отношении непризнанных государств — лишь отчасти сознательный выбор России. Не в меньшей, а то и в большей степени он продиктован всей цепочкой прежних решений в этом вопросе, в том числе принятых нами самими. Накатанная почти за двадцать лет колея связывает нас, но она столь глубока, что вырваться из нее оказывается невозможно. Москве пока хватает мудрости, чтобы в большинстве случаев принимать лучшее решение из возможных. Но тревожно, что с каждым годом сам набор возможностей сокращается. Сейчас Россия не будет признавать Абхазию с Южной Осетией. Но нетрудно представить сценарий, при котором такое признание останется для нас единственно возможным, хотя заведомо невыгодным и опасным решением.

Истоки неопределенности

Есть одно требование к России, в котором едины все — от непризнанных республик до Грузии и дипломатов Евросоюза. Это требование — определенность. Разумеется, Тбилиси, Сухуми и Цхинвали в это слово вкладывают принципиально разный смысл. Грузия хотела бы знать точный срок, когда отколовшиеся от нее республики вернутся под ее юрисдикцию, а сами эти республики ждут международно-правового признания. Слова Москвы о территориальной целостности, праве на самоопределение, необходимости диалога никого не убеждают. За ними видят какое-то двойное дно.

 pic_text2 Фото: Натан Ходж
Фото: Натан Ходж

Между тем никакого двойного дна нет. Зато есть тяжелый шлейф необратимых решений, принятых в разное время исходя из разных подходов к проблеме обоих конфликтов. Причем не стоит искать в этих решениях след «пораженческой дипломатии Козырева» или «имперских амбиций». Каждый раз Москва рассуждала вполне прагматично и трезво.

Санкции 1996 года против Абхазии, от которых сейчас отказалась Россия, были самыми жесткими из всех, принятых когда-либо за время урегулирования грузино-абхазского конфликта. Они запрещали странам Содружества поставки вооружения и военной техники в непризнанную республику. Они также требовали не допускать вербовки добровольцев в абхазскую армию, торговые, финансовые и транспортные операции с республикой, официальные контакты с ее представителями и саму деятельность ее представительств на территории стран СНГ.

Из сегодняшнего дня такое решение выглядит невообразимым. Крепкая дружба с непризнанными республиками считается аксиомой российской внешней политики. Но тогда все обстояло наоборот. Во-первых, шла первая чеченская война. Свой первый боевой опыт многие ичкерийские командиры, включая Шамиля Басаева, приобрели на грузино-абхазской войне 1992–1993 годов, сражаясь на стороне абхазов. Даже если оставить в стороне то обстоятельство, что во время той войны российское руководство лишь на словах сопротивлялось тому, чтобы в Абхазию шел поток добровольцев с Северного Кавказа, начало боевых действий в Чечне автоматически сделало непризнанную республику «другом врага». Во-вторых, Грузия в 1996 году отнюдь не стремилась в НАТО, ее тогдашний министр обороны считался российским ставленником. Москва рассчитывала помочь Грузии вернуть в ее состав отколовшиеся автономии, тем более что у нее самой была Чечня, и взамен получить прочные союзнические связи. Дело могло казаться стоящим. Геополитические игры вокруг маршрутов транспортировки каспийской нефти были в самом разгаре, в Москве этим играм придавали гипертрофированное значение, а Грузия на этой доске была заметной фигурой.

Почему сорвалась запланированная сделка — отдельная история. Но в начале этого десятилетия в Москве возобладал уже другой настрой. Грузия была в глубочайшем кризисе; о ее президенте Эдуарде Шеварднадзе говорили, что он контролирует только Тбилиси; развал страны казался делом практически неизбежным. Россия стала готовиться к развалу, то есть привязывать к себе те части грузинской территории, которые были для нее привлекательны. На резкие шаги никто идти не хотел (да и к чему они были?), поэтому ограничились шагом, который казался мягким и безопасным — стали в массовом порядке выдавать российские паспорта жителям Абхазии и Южной Осетии. Отметим, что и тут не обошлось без лукавства. Паспорта давались не общегражданские, а заграничные, срок действия которых, как известно, пять лет, причем продлевается он не автоматически. Зачем понадобилось давать абхазам и осетинам не самые «крепкие» документы в подтверждение их российского гражданства, которое, по Конституции, все равно нельзя отнять, — загадка.

Это только один, самый крупный зигзаг российской политики в отношении непризнанных республик. Было еще много зигзагов поменьше. По его итогам мы имеем, во-первых, подписанные нами международные документы, жестко настаивающие на территориальной целостности Грузии в границах бывшей Грузинской ССР и ограничивающие для нас возможность вмешательства в ситуацию, а во-вторых — десятки тысяч российских граждан в зонах конфликтов. Нетрудно заметить, что это пат. Мы не можем — возьмем для наглядности крайние варианты — ни сдать непризнанные республики (если там прольется кровь, это будет кровь российских граждан), ни защищать своих граждан открыто (введение войск без согласия Грузии — это оккупация).

У России не осталось рычагов для воздействия на политику Грузии

Инфляция инструментов

Сами по себе зигзаги в российской стратегии не беда, в политике бывает и не такое. Беда в том, что каждый раз новый курс оказывался покушением с негодными средствами. Москва постоянно сталкивалась и сталкивается с дефицитом доступных ей рычагов воздействия на ситуацию в Закавказье. У нас не было и, похоже, нет реальных возможностей ни заставить непризнанные республики принять власть Тбилиси, ни убедить Грузию расстаться с ними. Можно сказать (несколько, конечно, утрируя), что Абхазия и Южная Осетия регулярно оказывались и предметом возможной сделки с Грузией, и главным инструментом давления на нее же, и потенциальным лакомым куском.

 pic_text3 Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

Можно вспомнить, как в первые же дни после «революции роз», когда Россия несколько нервно размышляла о том, как ей быть с новой грузинской властью, в Москве появились президенты Абхазии, Южной Осетии и Аджарии (еще одной грузинской автономии, не отделявшейся от метрополии, но фактически на тот момент самостоятельной), давшие совместную пресс-конференцию. Намек был прозрачен: «Не знаем, какая у вас там революция, но у нас есть большая дубинка».

По слухам, которые ходят и в Тбилиси, и в Москве, судьба всех трех государственных образований обсуждалась во время последовавшего вскоре визита нового президента Грузии Михаила Саакашвили в Москву в феврале 2004 года. Якобы тогда ему было обещано, что Россия не станет препятствовать возвращению Аджарии под контроль Тбилиси. В мае того же года Саакашвили действительно добился ухода влиятельного президента Аджарии Аслана Абашидзе. А затем стал трактовать данное ему обещание расширительно и летом двинул войска в Южную Осетию. Трудно судить, чего тут было больше: недостаточно четко обговоренных условий со стороны Москвы или неспособности грузинского президента держать слово. Дело, как мы помним, едва не дошло до новой войны. Рискнем предположить, что Москву тогда испугала не только угроза возобновления военных действий, но и готовность Саакашвили выбить у нее из рук главный инструмент для давления на Грузию — непризнанные республики.

Мы ответили торопливым (на грани суетливости) укреплением этого инструмента — продолжили выдавать российские паспорта жителям непризнанных республик, искать инструменты экономической помощи им, наращивать публичную риторику в их поддержку. Параллельно обесценивались все прочие потенциальные инструменты воздействия на Грузию. Показательно, что даже жесткие санкции, наложенные на нее осенью 2006 года, в сущности, оказались недейственными. Москва начинает их отмену (весной ожидается возобновление авиационного сообщения) не потому, что достигла поставленных целей, а потому, что сохранение режима санкций стало бессмысленным.

Сейчас мы подошли к рубежу, когда любой компромисс между Тбилиси и непризнанными республиками может быть истолкован как наше поражение. Остается повышать ставки. Например, снимать санкции с Абхазии и в очередной раз заводить разговор о ее международно-правовом признании.

 pic_text4 Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

Но ведь есть еще одно обстоятельство. Для российского руководства Абхазия и Южная Осетия — вопрос не только внешней политики, но и внутренней. С самого начала 90-х годов в российском обществе поддержка обеих республик стала своеобразным символом реванша за распад Советского Союза. Хасбулатовский Верховный Совет, затем коммунистическая Государственная дума без малого десять лет давили на президента и исполнительную власть, требуя скорректировать российский курс в пользу непризнанных республик. Лоббистское давление по этому вопросу и сейчас очень велико. Правда, тон ему задает уже не столько идеология, сколько экономические интересы. Немало российских политиков и чиновников за прошедшие годы обзавелись собственностью на территории Абхазии или же участвовали в бизнес-схемах, элементом которых были госструктуры непризнанных республик. Через ту же Южную Осетию долгое время проходил канал поставок спирта на территорию России. Один из самых горячих сторонников признания Абхазии — мэр Москвы Юрий Лужков, как раз собирающийся строить там очередной санаторий.

Спектр возможностей

Признание Абхазии и Южной Осетии в качестве независимых государств повлекло бы для России множество очень неприятных издержек. Начиная с очевидной потери репутации защитника международного права, заработанной благодаря нашей позиции по Ираку и Косово, и заканчивая угрозой новой войны на Кавказе — признание поставило бы Тбилиси в такое положение, в каком, учитывая все сказанное ранее грузинскими властями, не воевать им было бы уже нельзя.

Сторонники признания предлагают этими издержками пренебречь, но это предложение трудно счесть разумным. Международное право ценно сейчас для Москвы не как абстрактный принцип, а как средство поддержания статуса ООН, а значит, и нашего внешнеполитического статуса постоянного члена Совета Безопасности. А что до перспективы войны, то России, чьи граждане живут в зонах конфликтов, не удастся остаться от нее в стороне, а значит, за эффектный жест придется расплачиваться кровью российских солдат.

Кроме того, обе непризнанные республики ставят перед собой разные цели. Южная Осетия давно повторяет, что стремится войти в состав России. Абхазия видит себя только в качестве независимого государства. И если признать Южную Осетию и сразу присоединить ее Россия может, то для Абхазии признание со стороны России — лишь первый шаг к достижению ее цели. Сделав его, Сухуми начнет искать подходы к другим крупным мировым игрокам. А значит, начнет выходить из-под доминирующего влияния России.

Однако схема, которую принимают на вооружение сейчас, — «сотрудничество без признания» — полна недостатков и противоречий. В частности, здесь очень многое зависит от доброй воли Грузии и Запада. Тбилиси — если следовать букве соответствующих международных соглашений — в любой момент может потребовать вывода российских миротворцев. Пока Михаил Саакашвили боится новой войны в Абхазии и поэтому, хоть миротворцев и ругает, но практических шагов к их устранению из зоны конфликта не предпринимает. Но никто не знает, каким будет его настроение завтра. Внутриполитическая ситуация в Грузии не самая благоприятная для президента. В свое время фоном, на котором принималось решение о первой войне в Абхазии, было противостояние между грузинскими политиками в Тбилиси. А развивать сотрудничество с непризнанной республикой без «зонтика» в виде миротворческих сил невозможно.

Все станет еще сложнее, если Грузия вступит в НАТО. Пока в самом альянсе нет единства по поводу ее присоединения. На предстоящем саммите НАТО в Бухаресте Грузии скорее всего не предложат план присоединения к блоку. Как все сложится в дальнейшем, предсказать трудно. Грузия в составе НАТО, российские миротворцы в Абхазии и Южной Осетии с учетом нынешних отношений между Россией и Грузией — смесь взрывоопасная. Любая провокация в зонах конфликтов (а такие провокации происходят чуть ли не каждую неделю) может вызвать кризис, в который будут вовлечены и Москва, и страны североатлантического блока.

Между тем мы собираемся проводить Олимпийские игры в двух шагах от потенциального эпицентра этого взрыва. И готовимся подключать Абхазию к реализации этого проекта. Осенью 2001 года чеченскому полевому командиру Руслану Гелаеву хватило несколько сотен боевиков и незначительной помощи грузинских спецслужб, чтобы вторгнуться в Абхазию и едва ли не создать прямую угрозу Сочи. Конечно, непризнанная республика сейчас сильнее, чем семь лет назад, но и для расстройства олимпийских планов достаточно было бы кризиса куда меньшего масштаба.

На слушаниях в Госдуме по непризнанным государствам было сказано очень много слов в поддержку Абхазии, Южной Осетии и Приднестровья. И очень мало о том, как Россия будет решать все связанные с этими республиками проблемы.