Марш на Дрину

Елена Кузнецова
24 марта 2008, 00:00

Воспоминания Эдуарда Лимонова о сербских войнах 90-х угодили с публикацией ровно к тому моменту, когда Белград вновь замелькал в первых строчках новостей

Сборник рассказов Лимонова «Смрт» («смерть» на сербском) ценен, конечно, не только нечаянной злободневностью. Да и ситуация сейчас другая — о проблемах вокруг независимости Косово не говорит только ленивый, а в начале 90-х, похоже, только писателя Лимонова и интересовала судьба сербского народа в кроваво разрывающейся на куски Югославии. Официальные лица тогда управились с этой проблемой за несколько дней, подписав Дейтонское соглашение о разделе Боснии и умыв руки.

Собственно, в книжке вовсе нет геополитики и аналитики — как, впрочем, и кровавых ужасов войны, и сдавливающих сердце до слезотечения подробностей судеб беженцев. Это лаконичные записки солдата, который к тому же честно признается, что отправился на Балканы по большей части как настоящий героический романтик в духе Шиллера и Байрона, как Лермонтов на Кавказ — в поисках арены для подвигов. Никаких пафосных речей о дружбе братских православных народов. Никаких обличений политики и политиков. Напротив, признание в снобизме: когда примерно с 1994-го в Сербию потянулись делегации российских патриотов, Лимонов перестал рваться на Балканы.

Как один из немногочисленных сербистов (это такие филологи, которые учили один язык, а выучили три — с распадом Югославии, а теперь уже и четыре — с отделением Черногории), кого все эти события не могли не коснуться (хотя бы «по работе»), должна признать, что в записках писателя-солдата Лимонова есть тот ключ к сложно зашифрованной психологии нынешних русско-сербских взаимоотношений, которого почему-то никто не мог найти почти пятнадцать лет. И все это в его боевых историях-размышлениях дано между строк. Без нажима. Без жирного шрифта и курсива. Вот не Лимонов-политик или Лимонов-идеолог, но его персонажи говорят: «Ельцин — усташа». Лимонов дает бесстрастную историческую справку: усташи — хорватские фашиствующие националисты, которые во время Второй мировой подсуетились с созданием с помощью Муссолини итальянского протектората и уничтожили под это дело более миллиона сербов. Вот уже его, писателя Лимонова, спрашивают: когда же русские помогут? Но тут писатель просто фиксирует вопрос. В 90-е, когда сербы только и могли, что спрашивать, русских этот вопрос скорее раздражал. Уже практически никто, кроме узких специалистов, не помнил, какая такая особая связь существует у смутной, враз обнищавшей России с процветающей на Адриатике полукапиталистической Югославией. Связь же эта не исчерпывается русско-турецкими войнами, но обрывается с первой волной русской эмиграции, которую в Белграде принимали так радушно, что до сих пор в книжках мелькают персонажи — добрейшие русские врачи, а в энциклопедиях — прекрасные русские архитекторы, такие как Николай Краснов, строивший, будучи в изгнании, здание парламента принявшей его страны.

К 90-м многие книги Лимонова были переведены на сербский, а потому он там совсем не случайный человек, не просто авантюрист в поисках острых впечатлений (хотя сам с готовностью в этом признается), а высоко оцененный русский писатель. Писатель прежде всего, а не журналист, хотя и писал в сербскую периодику. К слову, в Сербии до сих пор писателей на душу населения больше, чем в прочих странах, но это никак не умаляет пиетета людей перед пишущим; сербы не отвыкли чувствовать в текстах что-то сакральное. И тут Лимонов неожиданно сдержанными своими рассказами точно сербам угодит: его незатейливые на первый взгляд зарисовки с места военных действий как рентген просвечивают балканские цветастые жизненные наслоения до самых костей. В густом кипящем балканском бульоне он вольно или невольно видит первоэлементы. Ответы на не заданные никем за все это время вопросы даются, четкие и ясные. Не зря по-сербски «писатель» звучит практически как «писец» — так Лимонов слово в слово ответы эти и записывает.

Никто не будет вооружаться, чтобы воевать за блочные хрущевки, но там — сады, благодать, тонкорунные овцы, «военная Босния жила в те годы сытнее и обильнее, чем Россия», — было что терять каждой семье. Особой бритвенной остроты конфликту добавляла религиозная подоплека войны, что казалось совсем уж немыслимым в современной Европе. Но только на Балканах могло случиться село с разноверцами: чтобы в неурожайный год раздобыть зерно для посева (а без этого сытости и обилия не будет), сербы принимали его от католических священников, в качестве платы меняя веру на католическую. К слову, их тут же переписывали «хорватами». Действительно, почему-то никто не додумался раньше объяснить, что только в процветающей Югославии вероисповедание, даже не практиковавшееся активно, становилось единственным основанием для определения национальности (так появились боснийские мусульмане как национальность — а это этнические сербы, принявшие ислам). Отчего такое большое значение придается вере после десятилетий построения социализма? И на это у Лимонова есть ответ: «Сербские священники гораздо проще и человечнее русских».

И еще одно из важных наблюдений Лимонова заключается в том, что, покидая районы боевых действий, он сталкивался с полной неосведомленностью людей — в относительно мирных Сербии и Черногории — о событиях на фронтах; что же говорить о том информационном вакууме, который был в то время в наших СМИ. То же самое было и с сербскими фильмами о тех событиях — прекрасное «Преднамеренное убийство» (1995, Горчин Стоянович) разок промелькнуло на ОРТ, «Раны» (Срджан Драгоевич, 1998) вышли на DVD «для тех, кто понимает», — и с книгами: из всей массы актуальной литературы переводился только магический реалист Милорад Павич и его последователь Горан Петрович.

Сейчас, похоже, эта информационная блокада прорвана — книгой бойца Лимонова.