Черно-белые начинают, цветные выигрывают

Юлия Попова
6 апреля 2008, 00:00

На шестой Московской фотобиеннале можно ощутить, как уютна черно-белая Европа и непредсказуем и опасен остальной цветной мир

Фотобиеннале, которая продолжает захватывать главные выставочные залы Москвы (до самого мая фото — важнейшее из искусств), по праву может считаться одним из самых изощренных наказаний для всех пишущих о культурных событиях. Потому что у нее нет никакой специальной темы, и следовательно, все, что на ней представлено — от снимков лунной поверхности до раскрашенных фотографических открыток времен Первой мировой, — не поддается никакой разумной систематизации.

Иногда бывают события, которые сами собой претендуют на центральное положение и тем самым организуют остальной материал вокруг себя. В этот раз таким событием должен был стать юбилей всемирно известного фотоагентства Magnum. Но акценты расставились иначе. Главная коллизия нынешней фотобиеннале выстроилась вокруг противостояния цветного и черно-белого, неожиданно приобретшего геополитический характер.

Легенды и мифы

 pic_text1

Выставка фотоагентства Magnum в центре современного искусства «Винзавод», приуроченная к шестидесятилетию агентства, как будто имеет целью доказать следующий факт: если среди основателей Magnum был великий, легендарный Картье-Брессон, это еще не означает, что все его сотрудники делают что-то великое.

«Джаз — от J до Z» Ги Ле Керрека — культурная черно-белая летопись французских гастролей ведущих джазовых музыкантов мира. Рассматривать ее приятно, но запомнить что-либо невозможно, и потому она тут же сливается со всем остальным, и надо сказать, немалым джазовым фотонаследием. «Берега» Гарри Груейра — цветные снимки побережий Мертвого, Средиземного, Северного и прочих морей — трогают не больше, чем фото для корпоративных календарей, которые обычно украшают замки Луары, холмы Тосканы, озера Финляндии и норвежские фьорды. «Берега» могли бы присоединиться к этому жанру, если бы не противное крупное зерно — часть художественного приема.

«Новую жизнь» Лиз Сарфати можно рассматривать как галочку на тему трудных подростков, которых интенсивные поиски себя вечно приводят в какой-нибудь тупик. Потому что какой же фестиваль фотографии без гримас пубертатного возраста и молодежного протеста. Они, то есть эти гримасы, несмотря на все их агрессивное безобразие, легко забываются…

Вот кого долго не забыть, так это двух других магнумовцев — Георгия Пинхасова и Алекса Уэбба.

 pic_text2

Георгий Пинхасов считается поэтом света, он ловит отражения, блики, отсветы и цветные тени, превращая их в источник живописных эффектов. Те, в свою очередь, преображают случайные повседневные сцены (девушки курят, покупатели толкутся в гастрономе, железнодорожники отправляют поезд и т. д.), сообщая им законченность и совершенство. Хотя дело, конечно, не только в играх со светом. Формальных игр, даже самых изощренных, для настоящей фотографии мало. И у Пинхасова Елисеевский гастроном в Петербурге цепляет не только бликами, скачущими между мрачноватыми мужскими лицами. Луч света выхватывает озабоченную пенсионерку, которая непонятно чем (то ли посадкой головы, то ли поджатыми губами) напоминает английскую королеву…

Что же касается Алекса Уэбба, то тут не обойтись без предисловия.

Цвет на краю света

Последнее время к черно-белой фотографии принято относиться с особым уважением. Но это уважение возникло не раньше, чем цветная фотография стала всеобщим достоянием. До изобретения цветной печати все было наоборот, двухцветность дагерротипов и ранних фотоснимков всех удручала, и потому их нещадно раскрашивали карандашами, акварелью, гуашью, покрывали лаком и даже перламутром (специальное изобретение украинских фотографов, снимавших виды Киева в 1900-е годы). Большая и прекрасная выставка «Первоцвет» в Манеже дает об этом исчерпывающее представление.

 pic_text3

Зачем фотографии нужен был цвет, понятно — так она боролась за равноправие с печатной графикой и даже живописью. Раскрашивали почти все — от детских портретов, считая, что младенческим глазам очень идет небесно-голубой, до сценок с домашними маскарадами. Но вот где крашенки, как называли раскрашенные снимки, нашли себе наилучшее применение, так это в этнографической фотографии первой четверти ХХ века. «Чукчи у чума», «Кавказские типы», «Тунгуски», «Татарское жилище» — вот типичные названия больших серий, в которых цветом аккуратно раскрашено все, вплоть до мельчайших деталей народного костюма и домашнего убранства.

Эта пестрота так бы и оставалась фактом истории этнографической фотографии, если бы не Алекс Уэбб и его выставка «Цвет: Страдания света». Снимки, которые Уэбб сделал, будучи с конца 70-х корреспондентом Magnum на Гаити и в Мексике, разумеется, сделаны не в этнографической экспедиции, а в процессе работы над фоторепортажем. Они не по-репортажному красивы, они напоминают фотомонтажи и эпические постановочные съемки нашей группы «АЕС+Ф», сочетания цветов в них неправдоподобно хороши. И это при том, что там ровным счетом ничего не подстроено. Потому что такую разруху и нищету, какую Уэбб увидел в Мексике и на Гаити, не подстроишь. Такое застает врасплох не меньше, чем сочетание ярко-розового и не менее яркого зеленого.

Фантастическая живописность запечатленной Уэббом жизни не раз удивляла и его самого. По его словам, которые могли бы служить эпиграфом к выставке, он был «поражен тем, что есть культуры, у которых пестрота и яркость — в повседневности», что так непохоже на серо-коричневые краски его родной Новой Англии.

Черно-белая Европа

Это открытие, сразившее когда-то уроженца Новой Англии, благодаря нынешней фотобиеннале может сделать для себя каждый. Походишь по уже открывшимся в обоих манежах и на «Винзаводе» выставкам и убедишься, что не фотография, а мир делится на старый черно-белый и современный пестрый.

 pic_text4

Мир черно-белый — это старая Европа. Например, Франция пятидесятых Эдуарда Буба. Модница и полицейский на бульваре Распай, первый снег в Люксембургском саду, белье на фоне белой стены где-то на Балеарских островах, влюбленные на крыше Нотр-Дама — уютный, светлый, мягкий Париж. Даже во время майских беспорядков 1968 года Париж оставался таким же — по крайней мере, таким он выглядит сегодня на снимках «великого турка» Гёксина Сипахиоглу, основателя агентства Sipa Press. Перечислять все, чем прославился Сипахиоглу, все равно что пересказывать приключения Ходжи Насреддина. Он высадился на Кубу в разгар карибского кризиса под видом матроса, он отказался продать свое агентство Биллу Гейтсу, он снимал в тех странах, где не то что снимать, а дышать никто не смеет. Но все началось с его репортажа о «Весне бешеных», который стал лучшим из всего, что было снято в Париже в те дни. Тогда черно-белые снимки Сипахиоглу были обличительным документом. Сегодня даже ярость, написанная на лицах бунтарей, даже развалины баррикад кажутся принадлежащими миру понятному и уютному. Как и черно-белая Италия Марио Джакомелли: черные силуэты пожилых дам и молодых священников, серые распаханные поля, снятые с высоты птичьего полета и оттого напоминающие складки полосатой ткани, крестьяне с почерневшими от солнца лицами. Как ни драматично выглядят их силуэты на фоне ослепительно-белых домов, все равно куда им до цветового терроризма современного мира, который чем дальше от Европы, тем ярче и пестрее.

Только Богдан Конопка, десятилетиями снимавший на черно-белую пленку старую добрую Европу, попробовал в наши 2000-е то же самое делать в Китае. И Китай неожиданно стал у него напоминать американскую провинцию времен Великой депрессии. Рядом у Ива Желли другой Китай — на его снимках красного больше, чем на фотографиях советских первомайских демонстраций. У него этот красный рядом с таким бирюзовым и таким желтым, что глаза тут же начинают болеть. Но так и должно быть, говорит Ив Желли, включая в каждый снимок какую-нибудь традиционную китайскую картинку — пейзаж, украшающий стену в ресторане или гостиничном лобби, портреты руководителей КНР на ослепительно-голубом «лубочном» фоне и прочие вещи, свидетельствующие: на той земле живут именно такие цвета.

А вот каких цветов сегодня Европа, и не скажешь. Приобрела ли она «пестроту и яркость в повседневности» или осталась для фотографов черно-белой, узнать трудно, потому что Европы 2000-х на фотобиеннале практически нет. Как будто все фотографы разом улетели на Гаити, Кубу, ожидающую конца коммунизма-фиделизма, в Латинскую Америку и Индонезию, ушли в мусульманские районы Иерусалима и разбрелись по Китаю. Или, боясь, что цветная Европа сольется со всем остальным миром, предпочитают не дописывать к черно-белой истории пестрое продолжение.

Фото предоставлены Московским домом фотографии