Лес обстоятельств

28 апреля 2008, 00:00

Сергей Носов долго и обстоятельно коллекционирует приметы времен — избирательные списки, дыры в полу и ловушки для крыс, а также фонтаны, выросшие в новом Петербурге в аккурат по мысли Раскольникова. Питер в версии Носова — это лес, для которого смена человеческих поколений равна всего лишь нескольким метрам метафизического роста

Сергей Носов даже внешне отвечает стереотипу «настоящего русского писателя». Правда, его гораздо легче представляешь к какой-нибудь ярославской деревеньке, где он неторопливо взращивает повести, романы и пьесы, как драгоценные насущные корнеплоды, чем в сумрачных питерских горизонталях. Впрочем, нам, то бишь аборигенам, и представлять особо не надо: просто наблюдай, как Носов время от времени материализуется у памятника Достоевскому, под низкими сводами арт-кафе «Борей» или на набережной Фонтанки — с тихой улыбкой в пегой бороде, маленькими внимательными глазками выглядывающий какой-нибудь очередной казус, бытовую достопримечательность, умную, саму-за-себя-говорящую деталь. Понятно, что реплику этакой хитрой детали расслышит не каждый, но для того здесь и Носов, чтобы выступить в роли неожиданного переводчика.

Новый «Музей обстоятельств», выпущенный в серии «Инстанция вкуса», где до этого выходили сборники философских эссе Александра Секацкого, обзоров кинокритика Михаила Трофименкова, публицистических статей Дмитрия Быкова, в книготорговых сетях обозначается как «сборник рассказов». Определение не вполне корректно — перед нами не рассказы и не эссе, скорее, содержание книги можно охарактеризовать как «записки писателя». Чем бы ни притворялись эти записки — публицистикой, пьесами-малютками или даже книжными рецензиями, — это именно результат повседневной наблюдательности человека, для которого писательство стало образом жизни; своего рода свод корреспонденций, отчетов незримому собеседнику о положении дел здесь и сейчас.

В разное время некоторые из этих корреспонденций находили себе место на страницах периодики, что есть безоговорочное благо; другое дело, что сам характер этих заметок противится тому, чтобы воспринимать их исключительно в качестве «документов эпохи». Хотя, кажется, выход за пределы сиюминутного — это и есть одно из требований серии.

Репортаж Носова начинается с «территории серого цвета» — прогулки по городским промзонам, которые, как известно, на картах отмечаются именно «серым негостеприимным цветом», экскурсии на просторы «коллективного сна российских городов», где «стая бездомных собак, игнорируя часовые пояса, бежит одновременно и в Красноярске, и в Пскове». Стая выводит автора к «богу крутых перемен, чье тайное имя так и будет — Труба», на вершине Трубы кирпичом выложена дата — «1991». Носов задается вопросом: «Никогда не знал, для чего на такие трубы ведет лестница: кому надо ползти наверх по металлическим скобам, когда объект уже возведен до самого неба?» Ответ на него в рамках небольшой заметки, по объему меньшей, чем эта рецензия, таков: «Эти скобы-ступени, их наличие, предполагает, говоря просто, возможность долгого, дальнего, невозможно высотного взгляда — на что бы то ни было — а на все! — на, в частности, город, который обычно и называют городом, настоящим городом, и который отличен от всех других городов».

О городе, «отличном от других городов», преимущественно и ведет речь Носов; также из этого краткого пересказа ясно, насколько прямая и непосредственная речь писателя выскальзывает, что твоя апрельская корюшка, из ухоженных пальцев любого медийного формата. О чем бы Носов ни писал, о «похмельных девяностых» или же о новых книжках Лимонова или Эльфриды Елинек, о питерских памятниках или крысином яде, ему везде удается сохранять глубокое и одновременно легкое дыхание прозы — будто в полудреме, в метафизической прострации. Это дыхание и удерживает многожанровую полифоничную книжку от неминуемого в ином случае распада. За чтением ты будто обретаешь взгляд автора, улавливаешь его жизненный ритм и причащаешься составу крови — хорошо еще не обрастаешь доброй бородой и лукавыми усами.

Нетрудно заметить, что помимо медитационного дыхания проза Носова держится также на историях — не на Историях, громыхающих в культурный настил над чухонскими болотами подковами Медного всадника, и не на истории, шевелящейся под этим настилом, подобно таинственному гаду, коего ингерманландские сепаратисты выносят на демонстрации несогласных в образе крокодила, но на небольших и тем не менее упорных приметах времени и места, пробивающих равно болото и грубый имперский камень над ним на манер веселых зеленых сосенок-второгодков.

Памятник Грибоедову на бывшем Семеновском плацу у ТЮЗа, медленно сползающий в обморок от чересполосицы рекламных растяжек, или бывший коллега, ныне пациент «желтого дома» и начальник пищеблока, посетивший автора с кастрюлей вареных сосисок и рассказывающий о грандиозном сумасшедшем эксперименте, когда главврач — сам себе и доктор, и пациент; поцелуй Родиона Раскольникова в пупок Сенной площади и последовавшее полтора столетия спустя воздвижение там башни Мира, где главам держав предписывается заключать особый «контракт с миром», а также носовская Борода, послужившая приглашением на роль Степана Разина в рекламной кампании — 150 р. в час, пять дней в неделю, — все эти чудные обстоятельства (ключевое для Носова понятие) они именно что обстоят автора-персонажа, как разновозрастный, пестрозеленый лес реальности, где он прогуливается не как дачник, не как грибник, но как знатный лесовод, вооруженный равно и знанием жизни, и любовью к ней. Замечает, где что болеет, где прогалина, где пустошь, где бурелом, где хиреет, а где пошло в рост. Где браконьерские вырубки — как снесенная под проект Мариинского-2 лавка Литовского рынка Кваренги, где браконьерский новострой — «мебель Собакевича», как торговый комплекс на Владимирской, придавивший дом Дельвига. Покамест у знатного лесного мастера Носова недостает людей, чтобы с толком и расстановкой навести в нашей роще порядок, но подробный отчет в высшие инстанции уже составлен со всей обстоятельностью.