Такие правила игры

28 апреля 2008, 00:00

Хотя «ЛУКойл» и не построил ни одного нового НПЗ, это одна из немногих нефтяных компаний, активно инвестировавших в модернизацию своей нефтепереработки. О стимулах к технологическому обновлению мощностей вертикально интегрированных нефтяных компаний рассказывает вице-президентом компании Леонид Федун.

— «ЛУКойл» в последние годы довольно активно вкладывает деньги в нефтепереработку. Но вы ведь могли и вовсе этого не делать…

— Мы отталкивались от роста автомобилизации в стране и от того, что государство будет стимулировать переработку нефти в России, ужесточать экологические требования. Но для того, чтобы модернизировать всю отрасль до стандарта «Евро-5», необходимо, по нашим оценкам, от 600 миллиардов до триллиона рублей инвестиций. Поскольку их нет, в России больше половины топлива не отвечает даже базовым стандартам качества.

— А кроме директив государства иными, рыночными механизмами модернизация нефтепереработки не стимулируется?

— Нигде в мире. Выгоднее вложить 300 миллионов долларов, построить гигантский «самовар» и производить дешевое низкокачественное топливо. А автопроизводителям — делать под такое топливо двигатели. Но государство это не устраивает, оно заботится о здоровье граждан и об экологии. Не будь такого принуждения, никто ни в США, ни в Европе не производил бы нормальный бензин.

— Вот вы сказали про рост автомобилизации, а поставки топлива на рынок почему-то за этим ростом не успевают.

— Потому что ни вы, ни я не знаем, сколько поставляется на самом деле. Есть «серая зона», которая составляет примерно 30–40 процентов рынка. Это то, что продается через АЗС, не принадлежащие нефтяным компаниям. Общий рост рынка составляет пять-семь процентов в год, без катаклизмов он продолжится до 2020 года, когда по числу автомобилей на одну семью мы догоним такую страну, как Италия.

— Есть мнение, что монополизация региональных рынков такому росту не способствует.

— Конкуренция на рынке нефтепродуктов очень высокая, что бы там кто ни думал и ни говорил. Ценовая конкуренция идет на уровне сбытовых сетей, потому что сегодня самая высокомаржевая реализация именно на российском рынке и за него идет борьба. Причем не между нефтяными компаниями: половина АЗС в России принадлежит независимым ритейлерам. Мы, например, даже в Нижегородской области имеем только 30 процентов розничного рынка.

— А оптового?

— Оптового — 80 процентов. А что, вы хотите еще три НПЗ там построить? В Болгарии один НПЗ, в Венгрии один, в Австрии один. И никто не говорит, что там монополия. Если «ЛУКойл» поднимает розничные цены в Болгарии, туда станет выгодно везти бензин из Венгрии. В России то же самое: если в Нижегородской области наши 30 процентов АЗС поднимут цены, то остальные будут закупать топливо в других регионах. Если разница в десять долларов за тонну — уже выгодно поставлять бензин с соседнего НПЗ. Вся Россия поэтому поделена на сбытовые зоны, и в Европе то же самое, и весь мир так работает. В Европе каждый завод закрывает 150–300 километров, в России — 500 километров, хотя это и неправильно. Плюс балансировочные заводы, которые уравновешивают рынок.

— В России такую роль какие заводы выполняют?

— Башкирия раньше была балансировочным узлом, сейчас мы видим в этом качестве наш НПЗ в Кстово, планируем увеличить там переработку до 20 миллионов тонн.

— Если конкуренция на рынке и без того высокая, почему в России строятся новые мини-НПЗ? В США, например, число НПЗ за сорок лет сократилось в два раза, полторы сотни закрылись, причем в массе своей совсем небольшие.

— Экспорт нефтепродуктов вместо нефти дает этим заводам дополнительно 50–60 долларов маржи с тонны, а на внутреннем рынке их присутствие минимально. Если Россия примет более жесткие технические требования к нефтепереработке, то мини-НПЗ и у нас либо закроются, либо вынуждены будут вкладывать большие деньги в модернизацию. Современный НПЗ это не полтора миллиона тонн переработки, а минимум семь-восемь миллионов. У тех, кто меньше, нет будущего. Исключение — районы Севера, где иных вариантов снабжения топливом, кроме таких «самоваров», просто нет.

— А почему в США и Европе существуют независимые нефтеперерабатывающие компании, а у нас нет?

— У нас было два независимых центра нефтепереработки — Башкирия и Москва, сейчас идет процесс их включения в вертикально интегрированные нефтяные компании. Это вопрос не экономики, а политики, экономически они существовать могут, хотя у них и нет средств на глубокую модернизацию, это под силу только интегрированным компаниям.

— Есть такая шутка, что модернизация не нужна, потому что даже российский мазут в Европе хорошо продается.

— Экспортируя мазут, любая компания теряет по сравнению с дизелем до 100 долларов маржи с тонны (маржа экспорта дизеля — около 200 долларов. — «Эксперт»). Это невыгодно, и в течение десяти лет Россия должна от этого уйти (пока ничто не предвещает такого развития событий, см. график 6. — «Эксперт»). Если мы недавно производили в Перми три миллиона тонн мазута, то в этом году произведем меньше одного миллиона тонн. Дальше построим установки коксования и будем продавать кокс на электростанции.

— Если бы нефтяные компании хотели уйти от производства мазута, выход светлых нефтепродуктов в России бы не падал.

— Он падает, потому что компании увеличивают загрузку заводов, которые к этому не готовы технологически. А любая реконструкция — это длинный и дорогостоящий проект, на который нужно до десяти лет.

— Правильно ли мы понимаем, что сейчас нефтяные компании заняты мелкой модернизацией, связанной с переходом на евростандарты, а до крупных проектов, до повышения выхода светлых нефтепродуктов руки не доходят?

— Россия производит достаточно бензина, не надо больше. К 2015 году для внутреннего рынка будет нужно не более 43 миллионов тонн. Вообще все нефтепродукты будут потребляться в России, кроме дизеля, который и сейчас идет на экспорт в Европу. А что касается цены и качества дизтоплива, то наш пермский НПЗ сейчас более современный и конкурентоспособный, чем некоторые заводы Финляндии, Германии и Швеции (оптимизм «ЛУКойла», реконструирующего свою нефтепереработку, понятен, однако даже самые передовые его заводы далеки от технологического совершенства, см. таблицу 1. — «Эксперт»).

Заграница им поможет

— Если бы у вас не было своей сети АЗС в Финляндии, смогли бы вы продавать там ДТ?

— Да. Просто теряли бы 18–20 долларов с тонны. Ну, может, вхождение на рынок происходило бы медленнее. Да и без розницы чистая маржа от экспорта нефтепродуктов через Приморск была 110 долларов с тонны, наш терминал в Высоцке загружен под завязку. И продаем дизель мы не только туда, где у нас АЗС. Основной центр поставки — Роттердам, где много оптовиков, продаем дизтопливо в Сингапур, откуда оно потом распределяется по всей Юго-Восточной Азии.

— Сети АЗС в Европе сейчас продаются?

— Продаются. В Черногории за каждую заправку хотят пять миллионов евро. Желающих нет — если такую сумму дисконтировать по годам, то она убивает всю экономику.

— Про американские НПЗ не так давно вы говорили то же самое.

— Так и есть. Собственники ориентируются на маржу после урагана Катрина, 20 долларов с барреля. Она искусственна, поскольку вызвана форс-мажором. Скоро это пройдет. Мы в перспективе двух-трех лет могли бы купить завод в Штатах.

— Какая стоимость справедлива для западноевропейского завода средней мощности с выходом светлых 70 процентов?

— Сегодня для простого завода тонна переработки стоит 100 миллионов евро, то есть такой завод должен стоить полтора миллиарда евро. Это только цена «железа», оборудования. Дальше вопрос встроенности завода в рынок, его синергии и так далее. Построить завод с нуля было бы в два-три раза дороже. К тому же ни одна страна ЕС не даст разрешения из-за совершенно безумных экологических требований.

— А в Европе какие рынки вам более интересны?

— Все рынки интересны, потому что разница в поставках нефти от Роттердама до Бильбао — один-два доллара за тонну, то есть разницы никакой.

— Если сырье стоит одинаково, означает ли это, что заводы конкурируют друг с другом?

— У большинства, как и в России, есть свой рынок, на который они работают. Мы были вынуждены сформировать свою сеть АЗС под Плоешти, потому что там жесткая конкуренция (в Румынии еще три работающих НПЗ), в Болгарии завершаем ее формирование под расширение Бургаса до 10 миллионов тонн. Есть балансирующие заводы в портах, в Роттердаме, которые принадлежат мейджорам и сидят на нефти Северного моря, где добыча падает на семь-восемь процентов в год. Через три-четыре года они их будут продавать либо будут вынуждены зависеть от нас или от арабов.

— Однако правительство считает, что российская нефть должна перерабатываться в России, а не на европейских заводах.

— Сейчас такие правила игры: пошлины на экспорт нефти запретительные. Для России было бы идеально, чтобы она продавала на экспорт не 200, а 100 миллионов тонн нефти и экспортировала нефтепродукты, полученные из этих 100 миллионов тонн.

— Насколько экспорт нефтепродуктов сейчас выгоднее экспорта нефти?

— Если взять чистую доходность, то продажа нефтепродуктов на 60 процентов эффективней, чем нефти, и поэтому инвестиции в нефтепереработку оправданны. Но для инвестиций необходимы госгарантии. Экспортные пошлины на нефть сейчас определяются федеральными законами, а разница между ними и пошлинами на нефтепродукты — решениями правительства. Поэтому доходность экспорта нефтепродуктов мало предсказуема. Мы считаем, что необходимо закрепить дифференциал между пошлинами на нефть и нефтепродукты в федеральном законе. Хотя бы на десять-пятнадцать лет, пока инвестиции в нефтепереработку не начнут окупаться.