Возвращение дона Хуана

Наталия Курчатова
2 июня 2008, 00:00

Испанщина более не в моде. Отчасти оно к лучшему; есть возможность ловить непреходящее

Дон Хуан Рамон Хименес, сын кастильца и андалусийки, в жилах которой «текла мавританская кровь», рожденный у португальской границы, нобелиат 1956 года, всю жизнь отличался слабым здоровьем и несгибаемой верой в первородство поэзии. Между этими полюсами — до предела натянутые нервы. От любого жизненного удара Хименес впадал в продолжительные депрессии, которые выливались в серьезные болезни; творческие сомнения подвигали его к отшельничеству. Вместе с тем, когда во время гражданской войны, в пору стихийных расстрелов ему предлагали охрану, Хименес с недоумением отвечал: «Разве в Мадриде больше нечего охранять?»

И внешне, и внутренне Хименес полностью отвечал одному из великих типажей, что подарила западной культуре Испания, — Рыцарю Печального Образа, увековеченному Сервантесом за несколько веков до этого. Глядя на портреты дона Хуана Хименеса, прослеживая факты биографии или обращаясь к его поэзии, несущей печать одновременно непосредственности и глубины, думаешь, что идальго из Ла-Манчи не снес вынужденного бездействия и взял да и воплотился в «поэте из Могера», как — кто пренебрежительно, кто воодушевленно, но всегда со значением — именовали дона Хименеса соотечественники. Странность странного, если позволите, в том, что насквозь «почвенный», более того, заклейменный практически «местечковым» Хименес прожил жизнь, преодолевшую моря, океаны (умер в Пуэрто-Рико), а также пережил всемирное — Нобелевка-1956, признание.

Нельзя сказать, что «поколению 98-го года», генерации «испанского Серебряного века», включавшей в себя помимо Хименеса еще и Мигеля де Унамуно, Валье-Инклана, Антонио Мачадо, чудного поэта-философа Ортегу-и-Гассета, многих других, в России не повезло с литературным паблисити. Сначала — до чрезвычайности романтизированная гражданская война (составитель и автор предисловия Наталья Малиновская приводит реплику Антуана де Сент-Экзюпери, очевидца событий, — «больше расстреливают, чем воюют»), далее Франко, старожил фашистского блока, уж отгремела Вторая мировая, а этот все сидит и сидит на своем насесте; да и у нас, в стане победителей, куда ни глянь с колокольни — те же Дубравлаги, Ветлаги и беспаспортные (читай — крепостные) колхозники. На этом пролонгированно общем культурном фоне испанцев много и охотно переводят, с упоением читают.

Есть мнение, что феномен испанцев на нашей почве если не создали, то возвысили до нынешнего уровня великие русские поэты и замечательные переводчики — поэт Марина Цветаева и переводчик Анатолий Гелескул (помимо многого другого, еще и переводчик Хименеса, в том числе в данном издании), включившие в обиход русского интеллигента Гарсиа Лорку. «Так плачет закат о рассвете / Так плачет стрела без цели / Так песок раскаленный плачет / О прохладной красе камелий» — Лорка по-цветаевски, «Под луною черной / запевают шпоры / на дороге горной...» — Лорка в переводе Гелескула. Смешно, наивно, безумно — короче, испанщина-цыганщина, Пушкин-Лермонтов, и вообще герои не нашего времени. А возвращаясь к культурному (да и историческому) фону («белой акации цветы эмиграции») и перефразируя жестко и кратко — абсолютный моветон. Вопрос: кто назначил это простое и яростное слово в литературе «моветоном»?

Именно этот «моветон» составляет и повод, и причину двух третей искусства XX века — как русского, так и испанского. Кольцо с пунктами: культурный взлет в пределах Империи, Серебряный век — революция и гражданская война — изгнание или смерть. История практически дублируется в пределах двух империй — континентальной России и колониальной, трансатлантической Испании. Осознанию этого в немалой степени способствует обозреваемая книга, в основу которой легли новые переводы прозы Хименеса с говорящими названиями: дневник «Изгнанник», цикл статей «Испанцы трех миров». Если «Изгнание» (вкупе с прочими дневниковыми записями) — это скорее изысканная и герметичная проза, то «Испанцы трех миров» — тягостный длинный эпос и одновременно памфлет. Это краткие очерки о людях, разбросанных по «шарику» произвольно, а также об убитых, сгинувших или смирившихся. О Гарсиа Лорке, коль скоро он уже упомянут: «И он — убит? Или просто вошел в рухнувший дом?»

Рухнувший дом — какая точная метафора смерти тех, кто погиб «по ошибке», от нашего Николая Гумилева, декадентского мачо и путешественника, вплетенного в полувоображенный заговор, до Гарсиа Лорки, вечного юноши, что прятался в доме братьев-фалангистов (и он рухнул!) и был расстрелян во рву.

В какой-то момент русские вытеснили «Гренаду», и Виктора Хару, и Гарсиа Лорку, и Хименеса, и прочие иберийские мотивы из коллективной памяти и… тотчас заменили их майками с команданте Че вкупе с мутными и плохо написанными сочинениями Паоло Коэльо. Сейчас принято измерять дурной вкус в габриэлях-гарсиа-маркесах; я бы предпочла измерять его в степени приверженности моде. Испанская история в той же мере «зеркалит» русскую, что и наоборот, — то же и о литературе.

Я открываю книгу переводов из Хименеса наугад; попадаю на его «Андалузскую элегию», главные герои которой — поэт и ослик его Платеро. Это «взрослая» поэма в прозе, которую без купюр издают для детей — так непосредственно и чисто она создана: «Над мертвой жгучей сушью огромного двора, где каждый осторожный шаг насквозь пропитывает белой мучнистой пылью, так свежо и славно смотрятся вдвоем ребенок и родник, две замкнутых души, сведенные вместе».

«Две замкнутых души» — это и есть, полагаю, Россия и Испания, ребенок и родник: две души, обе — неутомимые перфекционистки. В крови, позоре и жестокости взыскующие запредельного.