Эффект дзюдо

Ольга Власова
16 июня 2008, 00:00

Сегодня трудно представить себе, что может прийти на смену глобальной политико-экономической модели. Но именно эта безальтернативность означает, что новая модель обязательно появится

Узнать в Перри Андерсоне британского аристократа не так-то просто. Американские джинсы, оранжевая футболка, видимая простота и доброжелательность делают его на первый взгляд почти неотличимым от состоятельных белых калифорнийцев. Пожалуй, выделяется только его зеленый ретро-мерседес, похожий на квадратного крокодила и выглядящий экзотично на фоне традиционных американских джипов и пикапов. Такими заставлены улочки Челси и Холланд-парка в Лондоне, но никак не Лос-Анджелеса.

Все встает на свои места после моей попытки очертить приблизительный список тем, нас интересующих. «Мы — британцы, в отличие от вас, русских и американцев, не любим оперировать такими глобальными темами, — говорит он, объясняя свой отказ от интервью, — мы мыслим более локально». Мне нечего возразить. Не могу же я начать объяснять ему, что он как раз является крупнейшим мыслителем и лучше многих представляет себе, куда движется мировая система и что ее ожидает в перспективе. Он и так это знает, просто такова британская вежливая форма отказа.

Наша беседа все-таки чудом состоялась — через полгода в Москве после «Русских чтений», где Перри Андерсон выступал с лекцией.

Удовольствие от разговора быстро вытеснило все прежние впечатления. Он и правда великий. И его не отпускает ощущение: времени осталось очень мало, и тратить его можно только на самое существенное. Говорит он так, как будто заранее записал и выучил весь текст: быстро, емко, большими предложениями, в которых нечего редактировать. С ним можно не соглашаться, но хочется спросить еще о многом. А он уже попрощался и исчез.

Неоимперские и неолиберальные

— Широко распространено мнение, что США доминируют в мире за счет своей экономической и военной мощи. Но ведь играют роль и другие факторы, например идеология. Не могли бы вы назвать основные идеи, которые определяют доминирование США в современном мире?

— В отношении США, наверное, следует говорить не столько о неких идеях, сколько об американской культуре, которую США тоже используют в качестве ресурса влияния. Американские идеологи предпочитают называть ее «мягкой силой».

Наиболее очевидная оставляющая этой американской культуры — экономическая. Американский образ жизни как способ потребления — наиболее развитый, наиболее полный, наиболее роскошный и потому — наиболее заманчивый, и воспринимается так и в других странах. Так сложилось исторически.

— Американский способ потребления отличается от европейского?

— Да, хотя бы тем, что в США уровень доходов на душу населения до сих пор выше, чем практически в любой европейской стране. Конечно, я не говорю о таких государствах, как Швейцария или Швеция. Но это утверждение вполне справедливо для Франции, Германии или Италии — уровень жизни в США, созданный за счет бурного технического прогресса, выше, чем в этих странах. С начала 1920-х годов Европа заворожена тем, как живут в Америке.

Кроме того, Америка до сих пор лидирует в области технических разработок и новых технологий, в том числе информационных. Конкурировать с ней все еще трудно. Все эти годы технологическое превосходство США прочно увязывалось с американской моделью потребления.

Другой сугубо экономический элемент идеологического доминирования США — идея, что все сильные государства могут быть только капиталистическими. Капитализм предполагает свободу не только товаров и капитала, но и самого производства. Это в высшей степени динамичная система, которая процветает за счет созидательного разрушения. Любое вмешательство в этот процесс созидательного разрушения, будь то вмешательство со стороны самого государства или госструктур, только замедляет развитие этой системы. Она приобретает черты застойности, вялости. В ней сразу снижается уровень творчества, тормозится процесс поиска новых решений.

Америка больше других приблизилась к чистой модели дерегулируемого, неуправляемого капитализма — другие национальные модели выглядят куда менее совершенными. Но здесь надо иметь в виду: США не знали эпохи феодализма, они не проходили стадии абсолютизма. Капитализм там строился сразу. Такого больше нет нигде в мире. В других странах капитализм несет в себе следы докапиталистических формаций.

Так что, можно сказать, что Америка до сих пор остается символом наиболее высоких форм потребления, передовых технологий и наиболее чистых форм капитализма — свободной конкуренции и накопления капитала. Это экономические слагаемые американского доминирования.

Если же говорить о чисто культурных факторах, то это, конечно, в первую очередь Голливуд. Мы наблюдаем колоссальное доминирование американской ТВ и кинопродукции на мировых рынках. Причем этот рост американского влияния, стремительно упрочавшийся последние лет двадцать, сегодня не обнаруживает и признаков замедления. Американский культурный экспорт продолжает расти. Для примера сравним нынешнюю ситуацию в Европе с тем, что было двадцать-тридцать лет назад. Если тогда на долю фильмов американского производства приходилось порядка 40–50 процентов рынка, то теперь — 70–80 процентов. Так обстоит дело даже в таких странах, как Франция, которая прежде активно сопротивлялась американскому проникновению в ее культуру.

Европа вряд ли может претендовать на роль мирового центра  силы, скорее это будет Китай

— Чем вы объясняете подобный рост культурного экспорта?

— Что касается кинематографа, то исторически Америка не была лидером в этой области. В начале ХХ века Франция была куда динамичнее и обладала намного более высоким творческим потенциалом. Но в США сложились совершенно особые условия. Прежде всего колоссальный рынок. Большое население страны обеспечивало куда более многочисленную аудиторию.

Еще важнее состав населения — пестрый и разнородный, в него вошли представители многочисленных иммигрантских сообществ. В каждом из этих сообществ существовали собственные традиции. Кино и стало тем самым инструментом, который мог воздействовать на все группы американского населения. Чтобы смотреть фильм, не нужно особых знаний, не требуется никакой культурной подготовки, кинематограф был совершенно свободен от каких бы то ни было традиций.

 pic_text1 Фото: Дмитрий Лыков
Фото: Дмитрий Лыков

Кино — исключительно простое средство передачи информации, доступное всем слоям общества, в том числе и низшим. Оно использует некий набор стереотипов, жанров. В таких условиях Голливуд чрезвычайно быстро создал теперь уже всем известные жанры — вестерн, детектив, романтическую комедию… Это оказалось замечательным достижением в области популярной визуальной культуры.

Такое кино оставалось весьма популярным вплоть до 1940-х годов. С 1950-х годов начинается некоторый спад в качестве голливудской продукции, но по степени воздействия она до сих пор имеет огромные преимущества по сравнению с кинопродукцией других стран. При этом американское кино выдерживает чрезвычайно жестокую борьбу за выход на национальные рынки — так было в Европе, в России, в Китае. А в странах Восточной Европы после падения коммунистических режимов Голливуд практически уничтожил национальный кинематограф.

Наконец, еще один важный элемент американского доминирования — идея, что США являются оплотом современной мировой демократии, что это страна политических свобод и образец для всего мира. В эту идею свято верят многие американцы, и нет сомнений, что она выглядит весьма привлекательно и для многих, кто смотрит на Америку из-за границы.

Поэтому конкретные причины американского доминирования я бы описал как совокупность экономического, культурного и политического ресурса США.

— А сами вы тоже думаете, что капитализм — это единственно возможная модель организации человеческого общества?

— Конечно, нет. И если говорить о том, как функционируют США в качестве мирового лидера, то надо посмотреть и на другую сторону медали. Любая доминирующая сила по определению должна иметь два лица.

Одно лицо должно быть, скажем так, универсальным. Оно должно предлагать общеприемлемую систему ценностей, институтов, способов производства, способов потребления, которые могут стать привлекательными для всех. Вместе с тем доминирующая держава не может быть такой, как все. В каких-то отношениях она должна быть особенной. Идея исключительности живет в американцах очень глубоко. Это часть их истории, часть их государственной идеологии. Но с другой стороны, если бы Америка просто говорила остальным странам — будьте как мы, то это было бы не совсем удачным решением. Такой подход вызывает сопротивление, может провоцировать неприятие. Упор надо делать как раз на другом: мы нейтральны.

И тут мы подходим к разговору о двух основных элементах доминирования США.

Первый — доктрина неолиберализма. Это уверенность, что основа крепкого общества — неограниченная свобода частной собственности, которую можно беспрепятственно покупать и продавать. Либерализм XVIII–XIX веков конкурировал с другими концепциями. Сегодня эта доктрина не допускает существования альтернативных вариантов. Если помните, Маргарет Тэтчер сформулировала это в знаменитой аббревиатуре — TINA (There Is No Alternative). Такова главная особенность современного неолиберализма. Но в таком случае можно сказать: если эта доктрина верна, то необходимость в государстве отпадает. Универсальным регулирующим механизмом будет рынок. Но такое утверждение ошибочно. Государство должно как минимум следить за исполнением законов. На международной арене существует много государств — так как же можно упорядочить отношения между ними, если многие не хотят соблюдать установленные правила рынка? Это никого не устраивает.

Здесь появляется вторая особенность американской гегемонии — неоимперская идеология, которая противоречит распространившейся в XIX–XX веках доктрине национального суверенитета. Это новая философия США, которая, упрощенно говоря, состоит в том, что идея национального суверенитета сама по себе и неплоха, но это не высшая ценность. При необходимости ее можно приносить в жертву другим ценностям. А ценности высшего порядка — не национальны, они универсальны. Например, права человека, причем именно в нашем (американском) понимании.

В последние пятнадцать лет господствует мнение, что права человека выше национального суверенитета, что национальным суверенитетом можно жертвовать, если под угрозой оказываются права человека, причем именно в том понимании, которое существует в просвещенных странах. Поэтому в странах, где ситуация не соответствует требованиям соблюдения прав человека, таких как, скажем, Ирак, можно менять режим.

Но тут возникает вопрос: а всякая ли «просвещенная» страна имеет право на подобные шаги?

Понятно, что если бы таким правом обладало несколько самостоятельных государств, это привело бы к вооруженной анархии. Поэтому — по неоимперской логике — только одно государство должно обладать подобными правами. И так уж получилось, что таким государством стали Соединенные Штаты, располагающие соответствующей военной мощью. Конечно, решающим моментом остается именно сила.

Но при этом доминирование всегда складывается из двух факторов: силы и убеждения. Помните? Мы начали свой разговор с перечисления элементов убеждения — каким образом Америке удается сообщать свои идеи миру.

Итак, у американского доминирования в мире существует два измерения — неоимперское и неолиберальное.

Америка больше других приблизилась к чистой модели дерегулируемого, неуправляемого капитализма — другие национальные модели выглядят куда менее совершенными

Америка, Европа и Китай

— Могут ли воплотиться в жизнь разговоры о едином мировом правительстве, этаком управляющем центре? Может ли им стать США? Или возникнет другой центр силы? Может ли мир стать многополярным? Какой сценарий представляется вам наиболее реалистичным?

— Коротко: мировое правительство, если под ним понимать парадемократичный миропорядок, не рассматривается вообще. Сегодня это невозможно представить.

Какой сценарий представляется наиболее вероятным. Пожалуй, некий союз (концерт) европейских стран. Вспомним, основы сегодняшнего союза европейских государств появились после Венского конгресса в 1815 году. Французская революция тогда была подавлена, Наполеон — побежден, и по Европе прокатилась волна реставраций монархических режимов. Начался период контрреволюционной стабилизации. Тогда у всех европейских держав существовал сильный общий интерес — контролировать и подавлять возможность любых социальных потрясений. И они координировали усилия довольно активно. Они не всегда соглашались друг с другом, потому что между ними все еще сохранялась конкуренция, но тем не менее именно тогда и реализовалась идея союза — «концерта держав».

Сегодня, на мой взгляд, вновь складывается очень похожая ситуация, при которой вновь появляется единый общий интерес — никто не хочет новых социальных потрясений. Всех более или менее устраивает существующее положение вещей, при котором хотелось бы избежать крупных столкновений, в том числе и друг с другом.

 pic_text2 Фото: Дмитрий Лыков
Фото: Дмитрий Лыков

В конце XIX века этого не было. Тогда конкуренция между державами в конце концов привела к войне. Но сегодня ситуация больше напоминает мне времена Венского конгресса. Правда, и тогда была страна, неизмеримо более сильная, чем прочие, — Великобритания, крупнейшая колониальная и промышленная держава.

Объективно она была сильнейшей. Но при этом Британия — это остров, сухопутной армии у нее практически не было, и потому она не претендовала на то, чтобы диктовать свою волю на континенте, где к тому времени мощной державой была Россия, да и Франция восстанавливала свои силы. Так что в некотором роде равновесие сил тогда существовало.

Сегодня США явно опережает по мощи любую другую страну мира, и потому в нынешнем «концерте сил» дирижер оказался куда более доминантным, чем двести лет назад.

Меня поражает еще одно явление. Если взглянуть сегодня на Совет Безопасности ООН, о котором нередко говорят, что он более всего похож на мировое правительство, то становится видно, что даже когда другим державам не нравится, что делают США, СБ никогда не принимает решения, которые противоречили бы американским интересам. Все решения Совета Безопасности в конечном счете устраивают США. Другое дело, что иногда Штаты не могут рассчитывать, что СБ их поддержит, и действуют на собственный страх и риск. Так было с Югославией, так было с Ираком. Но и тогда СБ ООН не критиковал США и не принимал резолюций, не устраивающих Вашингтон.

— А в ближайшем будущем такого не случится?

— Конечно, я надеюсь, что в конце концов такое все же произойдет. Но посмотрите, как развивалась ситуация с Ираком. Два члена СБ ООН, Франция и Германия, явно выступали против удара по Ираку, причем у одной из этих стран — Франции — есть право вето. Против этого шага возражала Россия, да и у Китая не было никакой заинтересованности поддерживать США в этом вопросе. И тем не менее Совет Безопасности не принял ни одной резолюции с осуждением вторжения в Ирак. А как только США посадили в Багдаде свое марионеточное правительство, а они сделали это очень быстро, СБ ООН единогласно утвердил это правительство, а силам США дал мандат ООН.

Теперь пребывание в Ираке американской армии санкционировано резолюцией Совет Безопасности. Посмотрите — Китай, огромная держава, ни разу не воспользовалась своим правом вето. А вот США накладывали вето неоднократно, причем, как правило, в защиту интересов Израиля.

Россия же после завершения холодной войны использовала вето только однажды — чтобы заблокировать американский план раздела Кипра. Но тогда американцы были в бешенстве. «Что вы делаете, как вы можете использовать свое право вето! Только нам можно его использовать!»

Теперь вы задали второй вопрос: может ли образоваться другой центр силы, и будет ли это ЕС или Китай?

— Ну или, как считает главный экономист Deutsche Bank Норберт Вальтер, — некий союз азиатских стран, скажем, Китай, Япония и Корея...

— Давайте взглянем на очевидное: сегодня совокупный ВВП Евросоюза превосходит по размерам ВВП США. Население там тоже больше. Поэтому в принципе ЕС мог бы бросить вызов Америке. Но у Европы есть уязвимые места. Во-первых, на протяжении последних лет пятнадцати темпы роста европейской экономики намного ниже американских. Население на самом деле больше, чем в США, но оно стремительно сокращается и в Восточной, и в Западной Европе. В то же время в США население стремительно растет, в немалой степени за счет иммиграции. И наконец, в-третьих, Евросоюз — это раздираемый разногласиями конгломерат государств, в котором отсутствует даже единая политическая воля. В то время как США — мощное централизованное государство.

— Но если европейцам удастся каким-то образом интегрироваться?

— Если мы говорим об идее европейской интеграции, то стоит заметить, что сегодня мы наблюдаем процесс прямо противоположный. Сегодня все идет к созданию свободной единой торговой зоны без какой бы то ни было политической интеграции. Собственно, это то, к чему всегда стремились Британия и США. И вступление Турции в ЕС стало бы еще одним шагом в этом направлении. Чем более громоздким становится некий политический организм, тем менее сплоченным он оказывается.

Европа вряд ли может претендовать на роль мирового центра силы. Тут ситуация складывается в пользу Китая. Во-первых, темпы роста Китая в последние лет пять значительно опережают темпы роста и США, и Европы. В этом смысле Китай не знает себе равных. Во-вторых, у Китая нет никаких оснований опасаться сокращения численности населения — оно у него и так самое большое в мире. И наконец, в отличие от ЕС, но подобно США, Китай — централизованное и очень сплоченное государство.

Таким образом, по трем вышеперечисленным параметрам Китай представляется куда более реальным претендентом на то, чтобы выступить в качестве соперника США. И большинство американских аналитиков разделяют эту точку зрения — укрепления Китая они опасаются куда больше, чем укрепления Европы. Оба этих политических образования поддерживают с США нормальные отношения. У них нет серьезных разногласий с американским партнером. Но американцы боятся именно Китая. Уже сейчас ясно, что раньше или позже Китай обгонит США хотя бы по размерам экономики, и вы правы, говоря, что в Восточной и в Юго-Восточной Азии Китай обладает большой притягательностью.

Но: европейцы всегда думали, что они — континент с некоей универсальной миссией. Европейские страны в XVIII–XIX веках завоевали почти весь мир. И они были уверены, что при этом несли цивилизацию — они были лучше развиты в экономическом отношении, они были лучше вооружены, поэтому рассуждали так: захватим остальной мир и его трансформируем. В отличие от Европы в Китае — более древняя цивилизация, в политических, скажем так, генах Китая нет подобных устремлений. Это очень самодостаточная культура, и вряд ли такой давно сформировавшийся взгляд на мир может претерпеть быструю трансформацию.

Более того, сама мысль о том, что в Восточной Азии может возникнуть объединение, подобное ЕС, мне представляется совершенно нереалистичной. Дело в том, что появление Евросоюза стало возможно потому, что он фактически был создан тремя государствами, которые были сопоставимы по размерам, по численности населения — Францией, Германией и Италией. Потом к ним присоединилась Британия. В такой ситуации с самого начала можно было не опасаться, что какая-то из стран займет доминирующую позицию.

Но в Восточной Азии все обстоит иначе. Население Китая в восемь раз больше населения всех восточноазиатских стран вместе взятых. Не говоря уж о его экономике. В любом объединении будет доминировать Китай. И вряд ли какая-то из других стран на это согласится. Более того, существуют очень глубокие разногласия между Китаем и Японией. Сегодня в Японии усиливаются страх и враждебное отношение к Китаю. А в Китае, как ни странно, растут антияпонские настроения. Причем народ по отношению к Японии настроен еще более враждебно, чем китайское правительство. Поэтому я очень сомневаюсь, что эти страны смогут сблизиться более или менее быстро.

— Но Германия и Франция тоже были антагонистами.

— Это правда. Более того, в Китае и Японии политическая культура отличается куда большей степенью прагматизма, чем в свое время во Франции и в Германии. Но тем не менее одно только несоответствие в размерах — более 120 миллионов японцев против 1,2 миллиарда китайцев — заставляет усомниться в том, что они повторят пример Франции и Германии.

Жажда перемен

— Сможет ли мир стать многополярным?

— По-настоящему многополярным мир был бы тогда, когда ни один народ не подвергался бы подавлению со стороны другого или других народов. Я скажу просто, что это был бы по-настоящему демократический мир, и он потребовал бы соответствующих изменений в существующей демократической модели. Сегодня демократия может считаться таковой в довольно ограниченном смысле. Ведь она основана на значительных неравенствах в степени влияния и богатстве внутри общества. В мировом же масштабе существует еще более выраженная диспропорциональность. И сглаживание такого неравенства — задача на долгие века.

— Как должен выглядеть демократический строй, при котором это может произойти?

— Условия, при которых это могло бы случиться, выходят далеко за рамки существующих капиталистических демократий. Сейчас эти рамки, напротив, сужаются.

Электорат вынужден делать выбор между партиями, которые предлагают все более и более близкие программы. Есть довольно страшная фраза «Выборы превращаются в соревнование по подкупу», и это становится похоже на правду. Партии часто обещают приблизительно одно и то же, и возможности выбора у электората сильно сужаются. Альтернативных идеологий нет. В результате люди теряют всякий интерес к политическому процессу.

Сегодня мы наблюдаем спад электоральной активности. В США этот показатель всегда был невысок — менее 50 процентов на президентских выборах. На выборах мэров в больших городах, таких как Лос-Анджелес, голосует около 12 процентов населения. Эти показатели снижаются и в Европе. На последних выборах в Британии явка, если не ошибаюсь, составила 28 процентов. Это очень мало. В Восточной Европе те же тенденции — правительство может прийти к власти в результате выборов, где явка составляет около 30 процентов. То есть сама суть демократии начинает размываться.

При этом, правда, на Западе не устают повторять, что мир становится лучше, поскольку в нем распространяется демократия. Вашингтонская организация Freedom House каждый год публикует новые цифры: 87 демократий в этом году, в прошлом году — 84, раньше — еще меньше. Число демократий растет, и демократическая модель в мире распространяется. А вот почему это происходит — другой вопрос.

Дело в том, что такая демократия становится все менее и менее опасной для правителей. Неким предвестником того, что мы наблюдаем сейчас, стала Испания при генерале Франко. Испанская демократия 1930-х привела к власти радикальное левое правительство. В результате в стране произошла революция, и у власти оказались военные. Диктатура держалась сорок лет. К тому времени, как режим стал выдыхаться, политических альтернатив, существовавших в 30-х годах, уже не осталось. Испания могла спокойно переходить к демократической модели в конце 70-х. Экономическая и социальная политика никакой угрозе не подвергалась — ее преемственность сохранилась.

Похожие процессы мы наблюдаем сегодня в разных частях света. Формально режимы — демократические. Но только формально — риски, связанные с переходом к демократии для тех, кто сейчас у власти, сильно минимизировались.

— Видите ли вы сейчас какую-нибудь силу в мире, которая могла бы лишить американцев их доминирующего положения?

— История полна сюрпризов. Еще совсем недавно кто на Западе мог ожидать краха коммунистической модели? А цепь революций в Восточной Европе? Но, с другой стороны, в Китае у коммунистического режима открылось второе дыхание. Конечно, они усвоили некоторые элементы капитализма. Но тем не менее их экономический успех — потрясающий! Ни одна другая страна в мире и близко не подходит к тому, чего сумели добиться китайцы в последние двадцать пять лет. И все это происходит под достаточно жестким контролем китайской Коммунистической партии. Кто бы мог об этом подумать или прогнозировать это в 1991-м или тем более в 1980-х?

— А на каких ценностях мог бы возникнуть новый доминирующий центр силы?

— Я бы сформулировал это так: доминирование — по определению неравные отношения. И даже в случае диктатуры пролетариата идеологи марксизма именно это и имели в виду — диктатуру пролетариата над крестьянством. Но сейчас мы говорим не об отношениях между классами.

Вы спрашиваете, может ли какое-нибудь другое государство установить глобальную диктатуру. Я бы переформулировал это так: почему мы должны думать, что существующий сейчас миропорядок не вечен?

Я бы ответил цитатой из прекрасного, очень своеобразного, порой немного противоречивого французского философа Жана Бодрийяра. В своем замечательном эссе о событиях 11 сентября он написал: «По счастью, аллергия на любой окончательный порядок универсальна».

Он имеет в виду следующее: как только людям говорят, что ничего меняться не будет, у них сразу возникает желание это изменить. Эту же идею высказал великолепный американский поэт Чарльз Олсен. Он написал: «Что неизменно — жажда перемен». И мне представляется, что с этого и надо начинать. Назовем это эффектом дзюдо. Чем больше настаивают на том, что альтернативы нет, тем больше вероятность, что люди захотят перемен, начнут искать альтернативу и найдут ее.