Сухая оттепель

Глеб Павловский
14 июля 2008, 00:00

Русская политика последних двадцати лет вращалась вокруг лидера. Сейчас в ее центр предстоит поставить государственные и политические институты

В зените лета общество заметно оживлено, однако вступает в некое расслабление умов, сочетая необузданность мечтаний с их безвольностью. Неразличение реальности, слухов и пропаганды — собственной, действующей только на пропагандиста. Говорят про «переходное время», но к чему?

При этом большая часть новых мечтаний вскормлена прежним президентом. Но развязанные Владимиром Путиным аппетиты теперь должен удовлетворять Дмитрий Медведев, для чего ему советуют поскорее «избавиться от Путина». Вообще, русская тема свободы от реальности, дембеля от материальных ограничений, с началом всего в России с белого листа вновь оказалась на сцене. Ей парадоксально вторят громыхающие жестяным оптимизмом медиа, путая эмоции, экономику и рекламу.

Меньше всего в этом виновен Дмитрий Медведев. Он успешно прошел крещение международными переговорами, пока, правда, еще не в кризисном регистре. За неполные десять недель президентства выдвинул ряд инициатив, внутренних и международных, запустил ряд программ, осуществление каждой из которых, если оно случится, сделает честь его президентству (отделение бизнеса от государства, снижение уровня коррупции, установление суда как одной из властей). Но готово ли общество поддержать медведевский разговор о самом себе?

Прикованный к ручке МИДа нацбол, требующий свержения власти в Кремле и, одновременно, высадки авиадесанта в Риге, как национальный тип пустозвона, не слишком отличается от политолога, оживившего Москву тезисом о том, что «демократизация является средством управления экономикой». В неистовой борьбе за душу нового президента нас хотят удалить от «пережитков лидерства» Путина и разом перенести в царство либерализации. Пока еще есть время, надо поговорить о реальности.

Джаз-государство в России

Лидерскую стилистику почему-то считают личной причудой Владимира Путина, от которой президент Медведев мог бы и отказаться. Скажем, почему это не так.

Новая Россия — Российская Федерация не была ни восстановлена, как Чехия или Эстония, ни спроектирована и учреждена на заранее обдуманных основаниях, подобно Израилю или Евросоюзу. Россия — государство-экспромт. Даже идея «суверенитета через выход из СССР» ведет начало от выпада-экспромта писателя Валентина Распутина на первом съезде народных депутатов СССР 1989 года: «А может быть, и России выйти из Союза?!» — экспромта, о котором этому консервативному русскому националисту пришлось горько пожалеть.

Импровизация Беловежских соглашений 1991 года по денонсации Союза, покончив с СССР, обрекла Бориса Ельцина на политику, чаще развивавшую исходные темы, чем проводящую отчетливые принципы. Так сложилось джаз-государство 90-х годов — государственность «на тему России», но без ответственности за статус-кво. Взяв наугад любой год русской политики и отсчитав от него три года вперед или назад, вы найдете всякий раз радикально другую политическую сцену, с несходными правилами игры и даже другим составом участников.

В то же время русская политика в эти годы, подчас бывая чудовищно некомпетентной, редко была произвольной. Лидеры экспериментировали в жестких рамках реальной повестки дня, которую непрерывно уточняли. Повестки рискованной по противоречивости состава задач, но сходящейся с глобальной и европейской повестками.

Россия — государство множества дефицитов в работе демократии и правовых институтов. Масса этих дефицитов велика, но имеет сходные с европейским «дефицитом демократии» истоки: быстрое формирование беспрецедентной государственной конструкции на территории, обремененной негативным прошлым и колоссальными рисками.

Евровосток экспериментально выстраивает свое государственное бытие на ценностных основаниях, в свете исторического опыта и под мощным давлением реальности, но — при отсутствии прецедентов. Лидерство и есть модель действия в условиях беспрецедентности.

Лидерство

Когда прошлой осенью все вдруг заговорили о «национальном лидере», привкус предвыборной лексики отравил важную тему — реальный лидерский акцент политики двух последних десятилетий, лидерской модели, вросшей в стиль и дизайн государства. Зачатая еще в теле СССР, политика новой России была сосредоточена на одном-единственном вопросе: кто находится в Кремле, правильно ли он там находится и есть ли ему альтернатива? Не будем торопиться высмеивать это свойство. Оно нетривиально.

Русская политика в течение двадцати лет вращалась вокруг лидера — реального, недостойного или мечтательно представляемого. Реформы, институты и права интересовали ее во вторую очередь. Это странно, если вдуматься. Но этой странности она обязана своими бедствиями, своей двусмысленной славой — и некоторыми скромными нынешними успехами в играх на опережение.

Лидерство во всех европейских языках хорошо отличают от господства и доминирования. Лидер не диктатор. Это, во-первых, человек, предлагающий цель, во-вторых, человек, способный сделать ее привлекательной в связи со своей личностью, и, наконец, высококоммуникативный политик, умеющий передавать свои мысли и состояния. Место для лидерства возникает там, где есть открытая сцена борьбы за привлечение и мобилизацию последователей. Ее драматургия — это демократическая, хотя не всегда либерально-правовая драматургия. Власть через лидерство предполагает публичную политику, одновременно ограничивая и модерируя ее. Отсюда та вообще-то странность нашей современной истории, когда президенты первые же усилия прилагали не к контролю и реорганизации аппаратов управления, а к формированию массовых групп поддержки вне институтов, явно пренебрегая рационально-бюрократической и распорядительной деятельностью.

Президентство в России до сих пор не рассматривалось как институт, легитимный сам по себе — независимо от лидерства. С момента его «изобретения» окружением Михаила Горбачева (1988–1989 годы, А. Н. Яковлев называет даже конец 1987-го, приписывая авторство себе) все эти двадцать лет оно оставалось атрибутом лидерства, а не наоборот. Только машинерия лидерства обеспечивала и легитимировала власть соответствующего президента, зато утрата лидерской харизмы радикально подрывала власть действующего (хрестоматийны примеры Горбачева и Ельцина). Оттого и поле государственных властей, исполнительной и законодательной (судебная всегда следовала за исполнительной), организовывалось в виде системы поддержки лидера.

Любимые в России ссылки на «авторитарную традицию» к делу не идут. Монархическая метафора, отождествляющая президента с царем, рожденная усилиями околокремлевских либералов в первые годы Ельцина (на своем авторстве настаивает, как известно, Борис Немцов), не подтверждается стилем московских властвований. Правда, тип политика, возводящий себя к распорядительно-хозяйственной функции — «хороший хозяйственник», — в 90-е годы появился и развился, но так и не смог убедительно выйти на русскую национальную арену. Хотя в целом ряде регионов сложились именно такие, корпоративно-распорядительские режимы власти, «хозяин земли русской» не появился. «Хозяйственников» упрямо отклонял российский избиратель, и они остались в федеральной политике проходными, вспомогательными фигурами. (Здесь важное отличие России от Украины, где на общенациональном уровне победила именно «лужковская модель» властвования. Я имею в виду режим Леонида Кучмы. Но, сойдя с киевской сцены, крепкий днепропетровский хозяйственник оставил за собой политические руины.)

Медведев собирает свое будущее большинство, как букет, из разных групп, которые включает в политику

Медиалидерство

Здесь придется упомянуть о чрезвычайно интересной особенности лидерства в России. Оно приобретается и удерживается во многом средствами СМИ, в условиях слабости политических, правовых и государственных институтов (Горбачев, Ельцин, Путин). Вопреки частым обвинениям в «авторитарности» эта модель основана на свойствах публичной политики. Лидер не «хозяин». Он доминирует в общественном мнении через медиа, а не через командно-приказную систему. За счет привлекательности своих целей и обаяния политической личности, но не являясь начальником для страны. Ему доверяют и даже любят — вот только он не вправе требовать этой любви. Как только у наших первых президентов терялось их лидерство (Горбачев в 1990-м, Ельцин в 1998-м), они теряли и легитимность. Потому российская политика последнего двадцатилетия отчетливо раскладывается в три лидерские платформы — Михаила Горбачева, Бориса Ельцина и Владимира Путина. Так, например, отношение к Борису Ельцину само по себе формировало политический спектр России на протяжении ее первых десяти лет. В еще большей степени это можно было сказать о Путине — политические дебаты восьмилетия почти целиком велись вокруг темы «Путин: за или против?», «Путин — и его преемник».

Система ТВ-вещания выстроилась вокруг Путина-лидера, неслыханно успешного политика страны, и закрепилась в стиле телепоказов. А в чем этот особенный путинский стиль? Путинский формат?

С первых дней первого президентства Путина — и наследуя логике первой его избирательной кампании 1999–2000 годов — сложился необычайно яркий телесериал вокруг демонстрации одного человека: Путина. Любое его действие подается в ауре абсолютного действия — необязательно лучшего, но единственно возможного для «одного из нас». Шла война на Кавказе, которая сильно повлияла на стиль показа: во время войны избегают критики главнокомандующего. «Маленький чиновник под обстрелом осторожно пробирается над пропастью… И я бы не смог лучше его!» — запомнившееся из фокус-групп восьмилетней давности. Президент, как канатоходец, стал предметом медиалюбования издалека. И так же издалека Путин слал знаки внимания и понимания «путинскому большинству». Фальшивые сигналы считывались бы тем мгновенно, и канатоходец не имел права на дубль. Камера следовала по пятам, и формат новостей подстраивала под Путина — мастера скетча, соленого афоризма, гэга и хлесткой отповеди… (Стилистически многое из «путинского» восходит к стилю и эстетике советской интеллигенции 70–80-х годов.)

Исключительность Путина в том, что он не только сохранил, но и укрепил лидерство за восемь лет своего президентства. Казалось бы, так просто применить его лидерский ресурс «для нужд ускоренной модернизации». Но сегодня лидерство меняет образ и технологию. В Кремле человек девяностых, который формирует стилистику десятых-двадцатых годов нового века.

Пой, не думай!

Факт тот, что Медведев в начале своего президентства не может рассчитывать на СМИ как адекватные для себя средства коммуникации. СМИ уже двадцать лет как не место для политических дебатов. Пресса ухитрилась не провести ни одной общенациональной дискуссии ни по одному важному политическому вопросу, раздиравшему страну. Обсуждались только свершившиеся факты. Но факты Медведева еще не «свершились». Президент Медведев движется сквозь шум сильно, подчас намеренно искажаемых информационных сигналов.

Согласно смыслу понятия лидерства, место для него открывается с появлением информационной активности общества. Датировать возникновение публичной политики относительно легко — это переназначение Горбачевым руководителей СМИ с новыми, особыми правами (объем которых, впрочем, еженедельно уточнялся его прямыми инструкциями). Медиаплощадка гласности быстро превратилась в остров свободы для приверженцев лидера (и в инкубатор новых форм «правового нигилизма» заодно). Триумфальный стиль со временем отлился в литавры массовой пропаганды. Давно бы пора поговорить об абсурдной неэффективности составления телевизионных гербариев «позитивных эмоций для масс». Истоки этого стиля уходят далеко в прошлое. Можно вспомнить наставительно-триумфальный «демократический дискурс» — им, как касторкой, мучили зрителя в ранние 90-е. Засилье «проклятых либералов» — миф, основанный на рутинности тогдашних телепоказов, — токсикоз от некачественного программного продукта.

Редакционный стереотип делает стойку на все то якобы, «от чего мы отвыкли». Массовая футбольная эйфория июня сама по себе интереснейший и глубоко позитивный эмоциональный сдвиг. Его, конечно, следовало показать стране — и обсудить вместе с ней: первое было, второго — нет. Телекамеры урезали картину реальности до парада воплей у барных стоек. А вместо значимого спора о таком нерядовом поведении нас ведущие правдоподобно копировали в эфире прыжки и вопли рядового болельщика с микрофоном вместо пивной банки в руке. Убежден, что ТВ гордится тем, что стало провалом общественной дискуссии. И никакая «цензура» здесь ни при чем.

Оптимистический тренд в стране реален, но он отторгает подделки под себя. Мы постоянно сталкивались с недоверием к телеоптимизму среди людей, в остальном весьма позитивно и лояльно настроенных. Они прекрасно знают, чего им стоил их жизненный «позитив», и подозревают в дурашливой телеполитике фальсификацию их ценностей и эмоций.

Медведев и ценности

Медведев заговорил о ценностях уже в своей инаугурационной речи, буквально в первых же фразах: мол, свобода и права человека являются нашими ценностями. А ведь его никто не тянул за язык. Путин тоже моралистичный и ценностно окрашенный президент. Его дискурс, его риторика насквозь пронизана моральными сентенциями. Но при этом Путин избегал перечислять ценности, упаковывая их в здравый смысл, а здравый смысл сводя к интересам.

Общий рисунок «европейства» Медведева еще никак себя не выявил, но он уже есть, он заявлен. И интересно, что в связи с ним заявлен топик ценностей.

Не исключено, что в этом европеизме заложен и потенциал будущего конфликта. Когда Жозе Мануэль Баррозу говорит тебе про ценности, а ты в ответ говоришь ему про них же, то вы с ним встретились на мосту. На страшно узеньком мостике. Путин обычно уходил от серьезного столкновения лбами, иногда отшучиваясь, рассказывая анекдот, устраивая эскападу, да и попросту «стебаясь», он уклонялся от реального конфликта. Потому что ценности как предмет политики сегодня — это конфликт списков и конфликт приоритетов внутри каждого из них. Вопрос номенклатуры ценностей сегодня — это вопрос конкуренции за превосходящую «мягкую силу», softpower.

Термин softpower прокрался в консенсусную лексику, и все им охотно пользуются. Но подумаем, что это значит? Выходит, свободная информация, ценностная и креативная деятельность — все прежние свободные искусства стали рассматриваться как силовая активность. Лицо свободных профессий превратилось в важного силовика! Информационщик — силовик, носитель ценностей в политике — боезаряд, носитель ударного потенциала. Набор ценностей — средство дальнего боя и регулируется брюссельским уставом полевой службы.

Все, оказывается, уже согласны с тем, что ценности больше не являются интимным пространством самоопределения. Личное, интимное ныне учтено, неавтономно, мобилизовано и поставлено под ружье. И теперь вдруг нарисовался президент Медведев с «европейскими ценностями России», что не может не быть понято как новая заявка на силу. Поэтому так важно уяснить собственную ценностную обойму Медведева.

Она в незначительной степени диктуется его личными предпочтениями. Хотя тезис «свобода лучше, чем несвобода» даже сформулирован в форме аристотелевского предпочтения. Но дальше предстоят уже не предпочтения, а ценностный выбор. Потому что это ставка, связанная с готовностью платить при любом, при том или ином, исходе.

В каком-то смысле Путин склонен был размывать и тушевать свои ценности, для того чтобы они стали общеприемлемыми. Их адресованность каждому или почти каждому была непременным условием путинской линии. Пока ценность не была такова, он о ней помалкивал. Рационалист Путин не выдвигал в лоб своего рационализма, и он, конечно, рыночный либерал, но крайне редко давал это понять прямо.

Медведев говорит о ценностях прямо. И именно поэтому здесь можно оценить его выбор — пока это зачастую выбор меньшинства. Медведев называет среди приоритетов приватизацию — это низкая ценность для большинства. Гражданский контроль — тоже не слишком-то, и малый бизнес — все равно ценность меньшинства. Свобода — вообще неощутимая материя (пока она есть). Может быть, под тезисом «свобода лучше, чем несвобода» подпишется больше половины страны… но не немногим больше.

Вообще у нового президента просматривается группа технологически важных норм, которые если не прямо сформулированы, то вытекают из всего, что он говорит. Например, включение, по возможности, все новых групп в государственно-политический консенсус.

Путинское большинство, весьма обширное по численности, всегда было настроено более конфронтационно, чем сам Путин, — и тем его лимитировало. Оно всегда опасалось, защищалось, оборонялось. Ему всегда противостояло то или иное неявное, но сильное и опасное меньшинство.

Медведев только собирает свое будущее большинство, как букет, из разных групп, которые включает в политику. Пока их немного. Быть может, он неправильно выбрал, выбирает состав букета, быть может, он включает не тех или не туда идет. Но методология уже проступает. Вот, есть судейское сообщество. И его надо включить. Вот малый бизнес, и его включим. Крупный бизнес? Сильно заинтересовать и включить. Даже прочие крохотные творческие или иные группы тоже должны быть как-то включены.

Такая модель политики известна как инклюзивная демократия, политика включения. Вполне европейская, между прочим, политика. Приоритет большинства — на работе с меньшинствами, на нормах их включения. Но тогда надо ставить вопрос, какой, что ли, потенциал у этой политики, где она вынуждена будет остановиться и на чем. Пределы возможной коалиции определяются не только уровнем внутреннего конфликта интересов, но и емкостью лидерского начала, и особенно его интенсивностью.

Пока Медведев — в отличие от Путина, предпочитающего не покидать зону массовых приоритетов, зону консенсуса, — лишь в двух случаях обозначил верность общеодобряемым приоритетам, взлетая в верхнюю группу их рейтинга.

Во-первых, когда очень серьезно, определенно заявлял, что Россия на будущее станет держаться в стороне от любых военных конфликтов. Медведев хочет быть мирным президентом.

Во-вторых, когда он недавно и неожиданно в одном из последних интервью вдруг, подавшись вперед, с нешуточной страстью заявил, что Россия будет под президентским правлением не на десятилетие-два, а может быть, на столетия — иначе она погибнет. Никакой парламентской демократии — лидерство и еще раз лидерство! Сказано было сильно и с нажимом, ясно определяющим лидерство как политическую ценность.

Тандемократия?

Наша схема власти сегодня умнее нас. Это небезопасно, никакая схема не может стать вечной страховкой. Любая политика может быть оспорена. Безвкусно навязываемое прессой сегодня «ожидание конфликта» в тандеме двоих опасно вовсе не тем, что может якобы его спровоцировать, а тем, что оставляет необсуждаемой неизбежную (и уже начатую) реконструкцию института лидерства.

Два политика договорились о программе и цели этих действий. Они вынесли свою договоренность на суд страны, та ее поддержала. Но это публичная политика — схему будут защищать или опровергать, ее придется отстаивать — и они должны это делать. Оба политика несут свою долю ответственности за ее устойчивость. Мы не должны гадать, поссорятся ли они, — политически они не имеют права ссориться.

Лидерские системы — это системы, успешные в момент неопределенности, они очень удобны для экспериментирования в рамках краткосрочных чрезвычайных программ высокой степени важности. В России политика лидерства двадцать лет господствует над политикой повестки дня, харизматическая политика доминирует над политикой рациональной. Из сказанного не следует, что такая исключительная роль борьбы за лидерство будет сохраняться и впредь. Возможно, мы присутствуем при конце этой эпохи, где лидерство будет существовать внутри какой-то более детализированной и дифференцированной политической сцены. «Власть» — слово бессмысленное без вопроса «какая?». Исполнительная? Судебная? Административная? Законодательная? Власть вообще, «вся власть» — должна принадлежать народу. «Власть» без уточнений — символический регент, заместитель реальности, которой мы были лишены. Путин вернул реальность власти, которая теперь должна быть хорошо отрисована и разработана институционально.

Прорисованная Медведевым картина властей — уже государство, а не «государственность». Государство — реальность, которая должна быть установлена на месте «единовластия». В благоустроенном государстве не одна вертикаль власти, а как минимум три, и нам обещано именно благоустроенное государство.

Государство не было общепринятой ценностью в 90-е годы, его систему властей бойкотировали — и она не смогла заработать. Неуверенные в будущем, мы отождествили исполнительную власть с государством. Сегодня государство общепризнано. Время борьбы за сам принцип государственности прошло — борьба выиграна. Расширенное толкование исполнительной власти более неуместно. Новая потребность в государстве не сосредоточена на одной только исполнительной власти. Пропаганда «государственности» ничего не говорит о том, как гражданину контролировать работу госслужащего, как получать от него услуги за выплачиваемые ему налоги и т. п. Независимо от доктрины, разделяемой командой у власти, целью, что все понимают, должно быть хорошее управление делами страны.

Хорошее управление (good governance) попадает в повестку дня в качестве ценности, общей для граждан и чиновников. Оно включает эффективные государственные службы, независимую судебную систему и правовую основу для заключения контрактов, подотчетность администраций в использовании государственных фондов, независимый аудит работы госструктур, ответственность органов законодательной власти, многопартийность, уважение к законам и правам человека, к свободной прессе.

Щеголяние «демократией для демократов» и «государственными интересами» отняло государственный авторитет у суда, от чего придется отвыкать. Лоялиста, антифашиста и демократа станут судить так же, как маньяка или фашиста, — тем же судом. По воспаленности дел Аракчеева, Ходорковского или Квачкова легко разглядеть, насколько это не укладывается в российской политической голове. Тем самым исчезает сытное место «профессионального государственника», которые так же мало нужны Медведеву, как «крепкие хозяйственники». Одно только утверждение правового государства — суда как власти — означало бы приход силы, перед которой всем придется подвинуться.

Это совершенно новый в нашей практике момент: ценность института поставлена превыше ценности лидерства. Но лидерство никуда не делось. Сам акт легитимной передачи президентства через выборы «отредактировал» лидерскую модель. Новые черты модели Путин передает в наследство Медведеву как часть политики борьбы за национальное строительство, его устойчивые правовые институты, то есть за европеизацию России на суверенной основе.