Антропологический коллайдер

Наталия Курчатова
21 июля 2008, 00:00

«Блистательных неудачников», написанный в 60-е роман музыкального гуру Леонарда Коэна, русский читатель нулевых смог прочесть дважды — и разница переводов оборачивается разницей смысла

Роман Коэна «Beautiful Losers» уже выходил на русском в начале нулевых в более непосредственном, что ли, переводе Анастасии Грызуновой. Однако новый перевод (М. Гурвица) не только пляшет преимущественно по иной почве, но и читается несколько иначе. В чем здесь дело — в другом порядке слов или в ином временном ракурсе — еще вопрос.

Автор кучи стихов, песен и всего двух романов (которые он написал тридцатилетним), Леонард Коэн имеет репутацию писателя для «хиппи и несостоявшихся битников», и лет пять-десять назад воспринимался у нас именно таковым. Дух 60-х, сексуальная революция, самопознание за гранью рациональности и морали, мистика и восточные культы (Коэн несколько лет провел в дзен-буддистском монастыре в Калифорнии) — вот что такое был тогда этот автор для русского читателя.

С того времени мы после долгого воздержания узнали об этих вещах слишком много за очень короткий срок. Неизбежная поверхностность позволила не только подвести итоговую черту под значительным пластом культуры, но и выработать изрядное количество аллергенов. Не следует также забывать о местном культурном опыте — во множестве явлений отечественной выделки, от Пелевина до А. Иванова, усвоенных публикой за отчетный период, бродит то самое хтоническое сусло, рецепт которого применяли битники типа Коэна, — и ЛСД, как выясняется, здесь вовсе ни при чем. И если первые два фактора — якобы освоенность сектора литературного космоса и аллергия на известное — скорее препятствуют новому прочтению первоисточников, то последний существенно упрощает понимание.

О чем же все-таки роман Коэна? Аннотации брешут — «роман о любви с гомосексуальными мотивами». Роман якобы о прекрасных существах с Запада («блистательных неудачниках»), которым настолько хорошо друг с другом, что, не в силах выдержать всего этого, они предаются демонам самоуничтожения — занимаются грязным сексом с кем попало, мастурбируют в машине, мчащейся на предельной скорости, пробираются в шахту лифта и ждут, пока кто-то наверху вызовет им смерть на этаж. Все это так и не так; так — потому что, не исключено, Лео Коэн в начале 60-х, сидя в Греции за пишущей машинкой, одной рукой выстукивая роман, другой — поигрывая с туземным любовником/любовницей или с самим собой, размышлял именно в подобном духе. «Прекрасные», или «Блистательные неудачники» — название, однозначно настраивающие на подобный лад. Если смотреть в исторической перспективе, дурно или, вернее, неполно понятое наследие шестидесятников и дало нам поколение Ибицы и Казантипа, культуру потребления и памятники вроде «Гламорамы» Эллиса — блистательно вылепленных монстров, дышащих попеременно скукой и ужасом. Ужас есть уже и у Коэна, и у Керуака; скуки у них еще нет. Не было.

«Грех. Блистательные неудачники» — уже гораздо адекватнее. Это не произвол переводчика; это тот случай, когда временной шаг вносит своего рода редакторский комментарий.

В романе четыре стержневых персонажа: два мужских — крылья авторского альтер эго, и два женских, вполне традиционно воплощающих иррациональное.

Первый — рассказчик, исследователь, специалист по «индейскому племени а», вспоминает историю своей жизни, страдая запорами (прозрачная аллегория заедающей памяти). Второй — его друг и любовник, блудливый медиум, сгнивший в клинике от последствий «грязного секса» (СПИДа тогда еще не было; так что — почти пророчество). Третья — индианка, жена первого и любовница второго, проникшая в шахту лифта с тем, чтобы, когда ее муж вызовет лифт на подвальный этаж, быть расплющенной кабиной. Четвертая — индейская Дева, святая-блаженная Катерина Текаквита, которая отказалась от мужчин, плясала на горящих углях и довела себя до смерти.

Как ни крути, в этом квадрате наиболее осмысленна диагональ рассказчик—Катерина: исследователь—предмет. Что есть рассказчик, более или менее понятно: рациональный человек двадцатого века, щедро нагруженный (запоры) животным-человеческим и в то же время пытающийся интеллектуально функционировать. Что есть предмет? Женскость и иррациональность, читай — животность и святость (идефикс рассказчика — переспать со святой); две точки эволюции — и чудовищный разрыв между. Этот разрыв рациональный человек-мужчина инстинктивно пытается заткнуть тем единственным, что в его распоряжении, — отсюда перегруженность текста сексуальностью, ошибочно принимаемой за тему высказывания.

Разумеется, это очень «канадский» текст — в отличие от американо-еврейских грандов Филиппа Рота и Сола Беллоу, Коэн пропитан скорее не еврейским наследием, но франко-католическим; в связи с наращиваемой в его тексте связью религии и тела сразу вспоминаются специфические франко-канадские ругательства, где mon tabarnac (буквально — «ящик для Святых даров») в то же время и матерный термин. В переводе Гурвица, где обычная нецензурщина купируется, странным образом всплывают именно такие экзотические, но очень уместные ассоциации. Инцестуальная связь сакрального и срамного, что и есть пресловутый грех, таким образом, подчеркивается. Вылупляется наконец искомое кредо: чудовищный бег человеческой эволюции, размазывающий отдельно взятое существо homo sapiens во временном космосе на манер светил, обращающихся в линию в спецэффектах фильма «Звездные войны».

Как первобытная индианка, рожденная в культе естественной страсти, сталкиваясь с христианским богом, сгорает на метафизических сверхскоростях, так и новый западный человек, получивший в свое распоряжение атом, интернет, мобильную телефонию, заведомо рискует слететь с катушек. Если прочесть того же Коэна с должным тщанием, то становится ясно — большой андронный коллайдер рода человеческого уже запущен, и клерки Бегбедера и Минаева, бессмысленно толкущиеся в огне сверхновой, — лишь мушки, падающие на раскаленную его лампу.