Кровавая щекотка

21 июля 2008, 00:00

Мы думали, что худшее уже позади — хирург-садист десять лет назад подверг нас мучительной операции без анестезии, рана зарубцевалась, воспоминания о невыносимой боли стерлись и превратились в повод для хвастливых рассказов о собственной мужественности. Не тут-то было — врач-убийца снова явился по нашу душу, посверкивая своими пыточными инструментами. Михаэль Ханеке сделал римейк своих «Забавных игр» (1997) — самого, наверное, беспощадного фильма всех времен и народов. Действие теперь происходит в Америке (кстати, именно из-за этих съемок Ханеке в последний момент отказался от должности председателя жюри позапрошлого ММКФ, чем вызвал библейской силы проклятия Никиты Сергеевича), в ролях — звезды первой величины; декорации чуть-чуть не те, немецкую овчарку заменили на золотистого ретривера; но все остальное — все то же медленное, сладострастное потрошение зрителя, любовно, по кадрам восстановленная пытка.

Вновь благополучное, буржуазное и совершенно идеальное семейство — папа (Тим Рот), мама (Наоми Уоттс) и подросток-сын — приезжает в свой любимый загородный домик, чтобы провести идиллические две недели, слушая классическую оперу и катаясь на лодке по озеру. Вновь через двадцать минут после приезда в дверь стучится благообразный юноша в невинном теннисном наряде (Майкл Питт, «Последние дни» Ван Сента) с просьбой вручить ему парочку яиц; и вновь эта добрососедская просьба постепенно превращается во все более свирепую агрессию, совершаемую с утонченным, изысканно-демагогическим издевательством. Сперва собака, затем ребенок, затем муж, затем жена; всех Ханеке укокошивает с редкой методичностью и поистине невероятным кинематографическим мастерством. Один из его любимых фильмов — достославное «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини, что, разумеется, многое объясняет. Однако ученик сильно превзошел своего итальянского учителя. Кинофильм «Сало», с его поеданием дерьма и поджиганием гениталий на крупном плане, весьма отвратителен, но совсем не страшен. Ханеке, успешно демонстрируя натуральный ад, выбравшийся из-под земли на одной отдельно взятой даче, так ни разу и не показал самого неприятного. Весь ужас происходит за кадром, в кадре же исключительно подготовка кошмара и его последствия: издевательски спокойные реплики мучителей, растерянное отчаяние жертв, бесконечная, десятиминутная, сцена реакции родителей на смерть своего ребенка, снятая для вящего великолепия одним кадром.

Вопрос — для чего, собственно, понадобилось совершать над зрителями подобную экзекуцию — вставал уже тогда, десять лет назад. Сам Ханеке объяснял, что он, раз за разом лишая своих неуклонно погибающих героев привычных спасительных схем, ставил перед собой задачу продемонстрировать подлинный, некинематографический ужас насилия. Нынешнюю необходимость в римейке он объяснил желанием просветить заодно и американцев, которые об австрийских фильмах, разумеется, никогда даже и не слыхали. Преподать, скажем так, урок нации, подсевшей на всевозможные «Пилы» и «Хостелы».

Желание отчасти даже благородное — но уж очень странно осуществленное. Покадровый римейк — вещь вообще чрезвычайно редкая и, как правило, имеющая чисто синефильский смысл (вспомнить хотя бы «Психо» Ван Сента); столь же тщательное воспроизведение своего собственного шедевра — нечто вообще невиданное в истории кинематографа. Подобный кунштюк напоминает рассказ Борхеса «Пьер Менар, автор “Дон Кихота”» о человеке, который в современности с буквальной точностью переписывает книгу Сервантеса. Слова все те же — но, погруженный в совершенно иной культурный контекст, старый роман обретает новый смысл.

Так и нынешние «Забавные игры». Дело даже не в том, что немецкие актеры выглядели куда натуральней и что мучения патентованной симпатяги Наоми Уоттс — совсем не то же самое, что мучения некоей Сюзанны Лотар, некрасивой, стареющей, решительно никому не известной и оттого вдвойне достоверной. И не в том, что Майкл Питт вяловат, а играющий его напарника Брэди Корбет не слишком, мягко говоря, выразителен. Проблема в другом — сейчас, десять лет спустя, кинематограф существует в другой ситуации — в ситуации, когда старые «Забавные игры» уже стали его составной частью. Тогда, в 1997-м, Ханеке на самом деле не просто рассказал нам о том, как ужасно насилие. Он сделал нечто куда более важное — продемонстрировал подлинную, уже несколько подзабытую силу киноискусства, вернул нам способность наивного, неотрефлексированного восприятия событий на экране; мы вновь забыли, что глядим на белую простыню, и вновь, грубо говоря, кричали от ужаса при виде несущегося на нас поезда имени братьев Люмьер. Да, американцы в подавляющем большинстве старые «Забавные игры» не видели, зато их, безусловно, видели авторы тех же «Пил» и «Хостелов». Ход из двухмерного кинопространства в реальность, который прокопал Ханеке, за истекшие десять лет превратился в благоустроенный, общедоступный автобан. Хирург-садист усадил нас в пыточное кресло, но на этот раз его затупившийся скальпель лишь приятно нас щекочет; увы, из новых «Забавных игр» вышел всего лишь неплохой, отчасти даже остроумный слэшер. Очередная «Пила», где по необъяснимой оплошности ничего не отпиливают. Кажется, Михаэль Ханеке хотел чего-то другого.