Космическая одиссея-2008

Антон Долин
1 сентября 2008, 00:00

К середине Венецианского фестиваля дошла очередь до русских — завтра, 2 сентября, состоится мировая премьера фильма Алексея Германа-младшего «Бумажный солдат»

Рабочее название третьего фильма Алексея Германа-младшего — «Отряд»: ведь речь в нем идет о первом отряде советских космонавтов, о поколении ранних 1960-х. Новый заголовок, очевидно, явился плодом внутренней работы и долгих размышлений. От радостной корпоративности «Отряда», апофеозом которой стал полет в космос простого улыбчивого паренька, спустя десять лет (эпилог фильма — 1972 год) не остается ничего, кроме памяти о судьбе нескольких одиночек, бумажных солдатиков, ни за грош сгоревших в неяркой топке эпохи. Это и сам Гагарин, и безвестный его товарищ по отряду (он в фильме сгорает буквально, во время испытаний), и главный герой — врач-терапевт, готовящий отряд к полету.

Счастливая советская коллективность и изолированность отдельно взятой судьбы — неслучайная оппозиция. С этим фильмом Герман-младший оставляет позади отряд сверстников — тридцатилетних, «подающих надежды» — и ступает на тропу творческой зрелости, по которой давно шествует Герман-старший. «Бумажный солдат» уже не стилизация, не виртуозное упражнение, не умозрительная (пусть и милая) старая гравюра. Маниакально-неспешная, внимательная камера фиксирует будто бы подлинный мир, живущий и за пределами объектива, в котором детали равнозначны и равновелики, а второстепенный персонаж Большой Истории имеет больше прав на внимание, чем тот, кого привыкли считать Героем.

Воистину, ничто не забыто, никто не забыт. Здесь эстетика «Двадцати дней без войны» и «Моего друга Ивана Лапшина» наливается иным смыслом, не теряя силы воздействия на зрителя. Когда Герман-старший двинулся в непролазные джунгли кинематографа завтрашнего дня («Хрусталев, машину!», грядущая «История Арканарской резни» по «Трудно быть богом» Стругацких), его сын приказал мгновенью повременить и продолжил ту нежную лирическую линию, с которой отец простился четверть века назад.

Старший Герман снимает о насилии и бессилии, маленьком человеке и неумолимой машине подавления. Младший — о бесплодных (а также бесплотных) усилиях любви. Старший — эпик, младший — романтик, ему по возрасту пока позволительно. Младший вырывается за рамки сталинской эпохи, коей до сих пор ограничивал себя старший: в «Гарпастуме» ныряет в невозможный Серебряный век, в «Бумажном солдате» вспоминает о веке Бронзовом, оттепельном. От нелепой футбольной идиллии двигается к несвершенной космической утопии. Утрачивая иллюзии, взрослеет. Из последователя становится наследником. Больше нет проблемы «тени отца Германа». Теперь младший и старший — полноценная, состоявшаяся творческая династия. Отныне сопоставлять потенциалы патриарха и правопреемника так же нелепо, как спорить о сравнительных достоинствах отца и сына Кранахов, Брейгелей, Беллини или Виварини. Чем больше Германов — тем лучше.

Такое бывает только в настоящем кино, которое серьезные режиссеры снимают не о других, а о себе самих

Тему преемственности поколений и наследия сталинской эры в отечественном кино открыл Тенгиз Абуладзе своим «Покаянием». Юношу Торнике, который отважился вырыть труп деда-изувера и предать его поруганию, там играл Мераб Нинидзе, позже эмигрировавший в Европу, снимавшийся в «Лунном папе» и оскароносном «Нигде в Африке». Выбор этого актера на главную роль в «Бумажном солдате» вряд ли случаен: Герман-младший, как и Торнике когда-то, тщится разрушить мир насилья до основанья. Сталинский лагерь, которого чудом избежал герой «Хрусталева», здесь оборачивается декорацией страшноватого анекдота — зоной a la Тарковский, в которой охранники отстреливают… не политзаключенных, а ставших ненужными сторожевых собак. Жена врача приехала из спокойной Москвы в казахские степи, ищет гулящего супруга и случайно вместо засекреченного космодрома попадает за колючую проволоку, в расколдованное, обращенное в руины царство Кощея. Минутное содрогание — и путь продолжается, ведет ее в бесконтрольные пространства несбыточных надежд, где синхронно разыграются две трагикомедии.

Одна бытовая: супруга и любовница делят интеллигента, которому не хватает смелости совершить выбор, да и вообще голова болит не о том («взлетит? не взлетит?»). Вторая космическая: два пилота с трудом крутят педали допотопных велосипедов, едва двигаясь по степному бездорожью, один из них выкрикивает позже вошедшее в легенды «Поехали!». Событие века все-таки состоится, зритель в курсе. Потому и «Восток» взмывает к небу на периферии, как далекая шутиха, пока главное, забытое Историей, вершится все в той же степи. Под гром всесоюзного триумфа тихо догорает очередной бумажный солдатик. Тернии преодолены лишь частично, звезды достигнуты — но ненадолго. Вновь Земля в иллюминаторе: наступает пора для посиделок и шашлыков, осенних марафонов, полетов во сне и наяву с их цитатами из Чехова и Окуджавой под гитару. Параллель пронзительно прозрачна: несуразные надежды 1990-х, обернувшиеся скорбным прагматизмом 2000-х. Космос не как предчувствие, а как смутное, но продолжительное послевкусие. Такое бывает только в настоящем кино, которое серьезные режиссеры снимают не о других, а о себе самих.

Самая чеховская из современных российских актрис Чулпан Хаматова сыграла здесь лучшую свою кинороль, наконец вылупившись из амплуа вечной девочки и вступив вместе со своим сверстником Германом в новую, взрослую фазу. Можно надеяться, что с ними в эту фазу вступает и весь наш кинематограф, уже овладевший богатым (и до недавнего времени забытым) языком лучшего советского кино — и наконец способный сказать на этом языке что-то самостоятельное.