Двадцатьпервизм

Максим Соколов
8 сентября 2008, 00:00

Наблюдая над тем, что называется информационной войной, можно заметить, что на этой войне (как, впрочем, и на войне вообще) в первую очередь падает жертвой попытка какой-то объективации. То есть попытка объяснить дело столкновением державных интересов, динамическим взаимоупором разных государственных воль. Притом что, казалось бы, объяснение дела взаимоупором предоставляет объясняющему большую свободу. Он может занять равноудаленную позицию, говоря о восстановлении через кризис слишком уж сильно порушенного равновесия, он может даже равнопроклинать, говоря о схватке империалистических хищников. В то же время он может и однозначно поддерживать одну из сторон, указуя, что противная сторона зашла слишком уж далеко, поставив перед выбором: или, подвергаясь всем рискам противостояния, давать отпор и устанавливать более благоприятную для себя точку равновесия, или идти по пути дальнейшего быстрого сокращения своей политической субъектности. Тут можно средь пламени и дыма молиться за тех и за других, или же проклинать и тех и других, или же молиться за своих, или же молиться за чужих, восклицая: «Gott, strafe Russland!» — но во всех этих случаях национальные интересы (вар.: интересы правящего класса) соперничающих держав не отметаются как ничтожные. Напротив, они считаются ведущей причиной конфликта.

Но у такой объективации есть тот недостаток, что она недостаточно расчеловечивает неприятельскую сторону. Признание национальных интересов за обеими сторонами имеет следствием известное уважение к врагу, что сильно противоречит целям информационной войны. Угар должен быть угаром, без всякого уважения — хотя бы остаточного.

Самое напрашивающееся средство расчеловечивания — суждения в том духе, что-де выявились глубинные цивилизационные различия. Речь идет о столкновении несовместимых цивилизаций, а еще точнее — о столкновении между цивилизацией и варварством, и причем здесь какие-то национальные интересы, когда речь может идти лишь об интересах глобальных, чтобы высшая цивилизация (вар.: высшая раса) не пала перед напором низшей. Это понятно. Самый образцовый общечеловек, будучи уязвленным, не избегнет соблазна хотя бы в сердце своем помыслить, что тут-то и проявились расово-культурные качества уязвителя. Иное дело, что тут сложная система запретов. Сказать: «Вот он и показал свою еврейскую сущность» политкорректность не велит; кстати вспомнить про тысячелетнее рабство и заключить: «Поскребите русского, и вы обнаружите...» политкорректность не возбраняет. Вспомнить про глубинные различия — это как, споткнувшись, произнести «...твою мать!» — рефлекторная реакция.

Иное дело, что когда худшее из обвинений, предъявляемых России, — это проведение Machtpolitik в сопредельных землях, поминать глубинные цивилизационные различия, а равно исконное русское варварство представляется не вполне сообразным. Можно вспомнить Париж, в котором есть бульвар Маджента и рю Сольферино (где такие места во Франции?). Можно вспомнить итальянское понятие irredentismo, можно — топоним Breslauer Platz во множестве городов уже послевоенной Германии, а равно и Suedtiroler Platz в Австрии. Про Эльзас и Лотарингию что же и напоминать. Более того, и даже страшно сказать: кстати и некстати поминаемое присоединение Судетской области к рейху было воспринято Европой именно в рамках концепции ирредентизма, а вовсе не национал-социализма. Речь не идет о том, что вышеназванные события и понятия (их число можно умножить в сотни раз) являются высшими достижениями европейской цивилизации. Все это можно сколь угодно осуждать. Что невозможно делать — так это утверждать, что все вышеназванное совершенно чуждо европейской цивилизации.

А поскольку глубинные цивилизационные различия на то и глубинные, что формируются многими веками, если не тысячелетиями, то нужно либо признать (попутно закрыв глаза на известные новейшие проявления западной Machtpolitik), что на протяжении жизни двух последних поколений на Западе сформировалась совершенно новая цивилизация, к которой вся предшествующая история Европы (особенно в нежелательных проявлениях) вообще не имеет отношения, либо просто развести руками. Расово лягнуть неприятельскую державу очень, конечно, хочется, но надо же и немного разума иметь.

Вероятно, от осознания этого был принят более софистичный подход, оперирующий не цивилизациями, а эпохами, и ключевое слово тут «XXI век». Фраза «Сейчас XXI век, а потому то-то и то-то и нельзя того-то и того-то» представляется произносящим ее столь всеконечно убедительной, как если бы речь шла о религиозной вере. Можно даже предложить рабочее название для новой конфессии — двадцатьпервизм.

Новая вера проста и сладостна, отчего у нее явилось множество адептов. От бывш. госсекретаря США М. Олбрайт, заявившей, что если бы директором была она, то немедля поехала бы в Москву и жестоко там разъяснила, что сейчас XXI век, а не XIX (ну разъяснила бы, хотя календари и так у всех есть, а что дальше?), до артиста Борзыкина из хорового общества «Телевизор», осудившего «рудименты имперского мышления, которые в ХХI век незачем тащить. Пользоваться ржавыми идеологическими штампами опасно для здоровья человечества».

К несчастью, двадцатьпервизм никак не объясняет, в чем заключаются те особенности XXI века, которые прямо возбраняют взаимоупор, «Хочешь мира — готовься к войне» и многие иные понятия, которым не без греха, но и не без пользы как-то удавалось функционировать от Ромула до наших дней. Если рассуждать по индукции, те события начинающегося века, которые нам уже довелось наблюдать, ни к чему такому не склоняют — скорее наоборот. Если — как это мы наблюдаем в религиях — случилось такое событие вселенской важности или произнесено слово такого значения, после которого ветхий мир прогорк и жить по-прежнему более невозможно, то где это слово и где это событие?

Разумней признать, что нет ничего нового под луной. Не хотите признавать взаимоупор интересов — хорошо, занимайтесь расчеловечиванием оппонента посредством цивилизационного расизма. Но двадцатьпервизм, воля ваша, содержательно совсем жалок и не пользует нимало.