Укус Кантора

Александр Гаррос
8 сентября 2008, 00:00

Не слишком дорожа статусом «успешного художника» и «модного писателя», Максим Кантор упорно атакует господствующие представления. Занятие это, может, и донкихотское — но объективно важное

«Пищат хомяки беспрерывно, выражая восторг, сытость, беспокойство, страсть. В некий момент беспорядочному писку хомяков была придана эстетически внятная и общественно полезная форма, и хомяков обучили пищать хором. Поскольку хоровое пищанье есть свидетельство общественных свобод и поскольку самки-хомячихи пищат громче особей мужского пола, то данная деятельность получила название “свободна я пищать!”».

Что у Максима Кантора полный порядок с сарказмом, в доказательствах едва ли нуждается; не обязательно даже и осиливать канторовский opus — на данный момент magnum, двухтомно-тротиловый «Учебник рисования», достаточно недавнего «Ужина с бабуином», уксусной сатирической эссенции из восьми пьес.

Куда важнее то, что Кантор абсолютно серьезен. Не в смысле скучен, а в смысле у него стопроцентно серьезные намерения. Они и только они делают безусловной и убедительной оксюморонную вообще-то канторовскую фигуру.

Всемирно известный художник — ненавидящий механизмы арт-рынка и отторгающий «авангард». Сын философа Карла Кантора, буквально сиживавший на коленках у Зиновьева и Мамардашвили, — разносящий по кирпичику глобальный проект западной демократии. Образованный русский европеец, проводящий по полгода в Лондоне или Берлине, — исповедующий левые, марксистские де-факто, убеждения и честно, болезненно вырабатывающий собственную формулу патриотизма. Архиуспешный по всем параметрам (слава, деньги) интеллигент — органически не переносящий интеллигентского конформизма, готовности за малую толику комфорта принимать кажимость как действительность и пропаганду как истину.

Малейшая доза наигрыша, фальши, кокетства — и обладатель такого набора несочетаемостей был бы скомпрометирован напрочь. Уникальность Кантора именно в том, что он целен; игр ума знает много, но двойной среди них нет.

…Мировая война, захватившая весь ХХ век и зримого пика достигшая на полях Второй мировой, не была схваткой свободы и тирании: напротив, она была борьбой народовластий, разные виды демократии сошлись друг с другом в эволюционном бою ради выживания сильнейшего и эффективнейшего, и «миростроительные демократии» вначале Гитлера и Муссолини, а затем Сталина проиграли «мироуправляющей демократии» англосаксов.

Утешительная дефиниция Ортеги «вертикальное вторжение варварства» неверна: фашизм во всех его формах был не инвазией чуждого вируса, но актуализацией имманентно присущего западной цивилизации языческого начала.

Авангард в искусстве — не синоним свободы, но художественный эквивалент язычества; тот первородный хаос, из которого рождаются титаны фашизма; то оружие, которым, вкладывая его в руки любой из борющихся сторон, «разгневанный Перун» — а заодно Один с Тором — «толкнул Христа»; авангардизм возвращает культуру — и цивилизацию в целом — от образа к знаку, от иконы к амулету, от гуманистической христианской парадигмы лика и духа к паганистической парадигме чистой и безликой силы и власти.

Побежденный закономерно (коли уж они одной крови) воскресает в победителе — и современная демократия есть не гуманистическая твердыня ренессансной Личности, но наиболее эффективная форма манипуляции массами, меняющая бесплотный знак свободы (формальное равенство прав при заведомом неравенстве возможностей) на послушание, легитимизирующая рабство и кровопролитие через управляемую волю охлоса.

Западная демократия по сути империя, экспансивная и экстенсивная, гарантирующая минимум свобод внутри лишь за счет колониализма снаружи.

Якобы бесклассовое общество на деле упразднило (люмпенизировав, лишив рода, дома и дела, приведя к состоянию наемных менеджеров, пролетариев умственного труда) средний класс — и возвысило универсальный класс номенклатуры.

Современная Россия только в этом смысле и встроилась в Запад — отечественные «элиты», ущемленные неравенством своих возможностей импортному образцу, добились конвергенции номенклатур за счет хищнической эксплуатации сырьевых и человеческих ресурсов…

Это сжатый — очень сжатый — компендиум шестнадцати разнокалиберных текстов, составивших «Медленные челюсти демократии» и посвященных формально чему угодно: философу Зиновьеву и поэту Маяковскому, живописному авангарду и русско-грузинским отношениям, арт-рынку и коммунизму. Качественное освоение полутысячи страниц потребует терпения и сил — и не потому, что Кантор пишет «темно и вяло» (пишет он, напротив, ясно и звонко), но потому, что канторовский метод — не кавалерийский наскок, но неспешное и неуклонное движение танковой колонны: ничего не оставлять в тылу, а по спорным местам — дважды и трижды прокрутиться на гусеницах.

Основательная серьезность исполнения предполагает адекватное восприятие. С «Челюстями» очень трудно спорить — не потому, что Кантор глаголет истину в финальной инстанции, но потому, что его, выросшего среди людей, для которых владение всеми видами логического оружия было залогом профессионального выживания, невозможно подловить на небрежностях и нестыковках: логика у Кантора кристаллическая, для противостояния ей потребно вырастить кристалл сравнимой чистоты и веса, а это поди еще попробуй.

Поэтому, ручаюсь, самым простым и популярным способом спора с Кантором станет привычное улыбчивое игнорирование; в самом деле, чем тягаться по существу, лучше вообразить всю систему координат неудобного оппонента — любимое канторовское выражение — «яко небывшей». Однако караван идет, даже когда не собака лает, но рычит тигр, мировой мускулистый шерхан господствующих представлений. И странный человек Кантор, едва ли не один из думающих и пишущих по-русски, честно делает нормальную работу социального философа — видеть вещи ясно и идти до конца; отшелушивать комфортные мнимости от сути; взрезать хрусталиком тренированного глаза пуленепробиваемое тонированное стекло, которое имущими власть и силу положено всем прочим за небосвод.