Жгучая память

Наталия Курчатова
22 сентября 2008, 00:00

«Луковица памяти» — автобиографическая книга о военной и послевоенной Германии, которая, без преувеличения, «глаза ест»

Немного предыстории. Два года назад Гюнтер Грасс дал газете Frankfurter Allgemeine Zeitung интервью в связи с выходом новой книги — пресловутой «Луковицы памяти». В частности, шла речь и о кратком эпизоде военной службы писателя — в самом конце войны юный Гюнтер подал заявление добровольцем, лелея мальчишескую мечту стать героем-подводником, но в свой срок был призван в танковые войска СС.

Сей факт знаменитый романист и нобелевский лауреат не то чтобы тщательно скрывал все эти годы, но, прямо скажем, не педалирова, что вполне объяснимо тривиальным чувством самосохранения, ведь все служившие в СС были официально признаны участниками преступлений нацистского режима. Газетчики моментально заглотили наживку, и некоторое время Грасса усиленно трепали, дело дошло до предложения лишить его Нобелевской премии, которой он был удостоен в 1999 году.

В связи с этой историей, с одной стороны, невозможно разделить сверхэмоциональность западных коллег: действительно, нелепо выносить писателю, в то время семнадцатилетнему мальчишке, вотум этического недоверия на том основании, что он вырос в атмосфере тотального господства определенной идеологии, а после решения вопроса с призывом оказался не готов к участи героя-сопротивленца — в то время дела дезертиров и уклонистов разрешались однозначно. Грасс не единственный, кто вспоминает повешенных по приговору военно-полевых судов солдат и офицеров рейха, заподозренных в трусости перед лицом разразившейся катастрофы. С другой стороны, столь маститого литератора, отлично понимающего, что такое «романная биография» и рыночные механизмы издательского бизнеса, сложно представить наивной жертвой акул пера. Правда, не совсем понятно, зачем обеспеченному капиталом читательского внимания на много лет вперед классику европейской литературы подобные уловки; поэтому, видимо, следует согласиться с тем, что автору, добившемуся на своей стезе абсолютно всего, действительно настолько не давали покоя тяжкие воспоминания, что он в конце концов решился на жест предельной откровенности.

Надо сказать, в своей романизированной автобиографии, охватывающей период войны и послевоенные годы личностного становления, до первой значительной ступени творческой реализации — романа «Жестяной барабан», Грасс откровенен не только в том, что касается военной службы и кратковременного пребывания на рассыпающемся под ударами русских войск Восточном фронте. Более того, как раз здесь, кинув прессе и недоброжелателям лакомую кость в виде двух зловещих рун, он прибегает к фигурам умолчания, а вернее, окутывает туманом неопределенной вариативности очень по-человечески важные вещи. Так, в руках рядового Грасса периодически оказывается то карабин, то автомат, которые ни разу не стреляют; он раз за разом успевает в последний момент сбежать то из обложенного дома, то от русской мотопехоты, внезапно появившейся на дороге. Грасс повторяет, что выжил он только благодаря случаю. В это можно поверить, но при этом приходится признать, что в кровавом бардаке герой выглядит законченным мокроштанником, лишенным даже намека на личную инициативу, с единственным отлаженным механизмом — могучим инстинктом самосохранения.

Не нам, людям мирного, в общем, времени, судить героя — он сам судит себя достаточно строго. При этом откровенным лукавством выглядят, к примеру, две рифмующиеся сцены расправы: когда в трудовом лагере пряжкой ремня лупят по голому заду юношу, великолепного представителя германской расы, отказавшегося брать в руки оружие по религиозным соображениям, — и когда пару лет спустя та же сцена повторяется в лагере военнопленных, где экзекуция совершается над лейтенантом люфтваффе, уличенном в краже у героя сухарей. В первой истории Грасс отделывается репликой о том, что находился в другом бараке и слышал доносившиеся из-за стены стоны; во втором он уже откровенно виляет, оговариваясь, что не помнит, участвовал ли в самосуде, или был лишь зрителем. Есть ощущение, что такие вещи не забываются, как и первый выстрел по противнику; и что у нобелевского лауреата есть за душой тягостные воспоминания похлеще двух рун S на воротнике форменной куртки, которую он по совету старшего товарища прикопал в лесах близ деревушки Петерляйн.

Меж тем на страницах автобиографии Грасса существуют персонажи поразительной силы, как тот паренек из трудового лагеря, «великолепный Зигфрид», первый в труде и спорте, раз за разом ронявший на землю карабин со словами «Нельзя нам этого», или собственная мать, предложившая себя нашим озверевшим солдатам взамен юной дочери (было ведь такое; дед моей подруги был в свое время отставлен от должности коменданта одного немецкого городка за то, что довел до суда дело об изнасиловании немки русским офицером). На этом трагическом фоне герой Грасса выглядит даже не великолепным животным — он выглядит животным загнанным, озабоченным страхом и голодом, желудочным и половым.

Выходит так: что бы ни забыл Гюнтер Грасс в недрах своей луковицы, пусть он даже стрелял по нашим солдатам или лупил увесистой пряжкой товарища, он остается железобетонной увесистости реалистом, реалистом до такой степени, что, не удовлетворившись переложением болезненной памяти на язык образов, пожелал составить самообличающий комментарий к корпусу текстов.

Так что, какой бы остроты ни была читательская оскомина по отношению к его герою, нынешнего герра писателя за этот поступок можно только уважать. Как ценного свидетеля — но не только. Еще у него можно поучиться безжалостному отношению к себе. И безжалостно-трезвому — к собственной истории.