Марксистский царек

Максим Соколов
29 сентября 2008, 00:00

М. Н. Саакашвили любим в народе в качестве наглядного пособия. С одной стороны, он чужд лицемерия и откровенно высказывается там, где его более рафинированные друзья и союзники наводят тень на плетень. С другой стороны, занимаемый им пост гарантирует ему статус значительного лица, чьи речи невозможно дезавуировать пренебрежительным «Мало ли дураков в интернете». Или в другом месте, где также не действуют ограничивающие иерархические механизмы. Звание державца такие механизмы как-то предполагают.

В связи с чем дозволительно задуматься над речами, которыми М. Н. Саакашвили поделился с французами: «На этот раз нас поддержало НАТО, например! …ПДЧ (кандидатство в НАТО. — М. С.) станет для нас признаком признания, сертификатом, подтверждающим, что мы являемся европейской страной». На первый взгляд грузинский президент не сказал ничего нового и даже ничего несообразного. Сам державец полумира, Д. Буш, выступая перед ООН, сообщил, что «США продолжат поддерживать Грузию и другие молодые храбрые демократии». Почему бы не наградить молодую храбрую демократию сертификатом, подтверждающим, что она является европейской страной? — ça lui fait tant de plaisir et à nous si peu de peine*.

Можно и наградить, но спросим, откуда вообще взялось представление о награждении (вар.: о сертификации) страны, т. е. о выдаче ей паспорта благонадежности. Конечно, все так привыкли к паспортной системе, что вопрос удивителен — как же можно без паспорта (хотя привычка не возникает сама по себе, почтение советского человека к паспортной системе, введенной 27 декабря 1932 года, прививалось разными способами; возглас «Ваши документы!» как раз от той эпохи идет). Заметим, что энергическая критика учения о суверенной демократии в немалой степени объяснялась как раз тем, что учение посягало на святая святых — на порядок, при котором внешняя инстанция выдает другим государствам паспорта и всякое государство обязано иметь паспорт и предъявлять по требованию работников органов. Учение отрицало паспортную систему, за что и было признано чрезвычайно кощунственным.

Между тем когда-то (причем довольно недавно) народы и государства вполне себе жили без внешней паспортной системы, и возглас «Ваши документы!», обращенный к другой стране, еще век назад был бы искренне не понят: «О чем это?» Тогдашняя система союзов (да и вообще международных сношений) была совершенно чужда сертификации. Без признака «свой/чужой», конечно, не обходилось, но, во-первых, это никак не увязывалось с политическим устройством союзной/недружественной страны. Во-вторых, недружественная страна считалась таковой в силу объективных причин. Поскольку тезис о том, что демократические страны не воюют друг с другом, тогда еще не был изобретен, то всеми признавалось, что у разных держав бывают разные интересы и разность интересов приводит к соперничеству, и если при достаточно остром соперничестве данная держава в данный момент является нам недружественной — какое это имеет касательство к ее внутреннему устройству?

Можно, конечно, сослаться на тезисы насчет единоверных сербов, а равно единокровных братьев-славян (а в качестве пангерманистской рифмы — на единокровных братьев-германцев), но и тут есть важное различие с демократической сертификацией. Во-первых, единоверие, а равно и единокровие, объективно. Магометанская страна (сколь бы сближение с ней ни было в данный момент выгодно православной стране) никак не может быть объявлена единоверной. Сходные ограничения имелись у панславизма, пангерманизма etc. Во-вторых, единоверие или единокровие выставлялось лишь в качестве дополнительного аргумента, главным же был raison d'Etat. И в-третьих, все доводы о братьях никак не означали умаления международной правосубъектности соперника. Понятие сортности и тогда имелось, однако имело характер отчасти традиционный, отчасти объективно силовой — есть главные державы, издавна составляющие европейский концерт, и есть державы в силу своей меньшей значительности к этому концерту не слишком допущенные. Может быть, апелляция к традиции, по ходу времени корректируемая апелляцией к силе, — это архаично и не вполне правильно, но, по крайней мере, идеологическая сортировка тут отсутствовала.

Очень может быть, что действовала прививка религиозных войн. Идеологическая сертификация, начавшаяся в XVI веке и достигшая своей высшей точки в Тридцатилетнюю войну, оставила по себе такие воспоминания, что воевать за прагматические интересы считалось более правильным, нежели убивать гугенотов за то, что они поют по-французски те же самые псалмы, которые мы поем по-латыни. Установившаяся после Тридцатилетней войны Вестфальская система предполагала кроме всего прочего отказ от сертификации, от храбрых молодых гугенотий и тому подобного: «Знаем, плавали».

Но действие большинства прививок ограничено во времени, и начиная с 1917 г. соблазн сертификации начал все более возрастать. Как в советском исполнении, когда мир делится на социалистический и лишь временно существующий капиталистический, так и в антисоветском, когда полюбили выражения типа «крестовый поход». Но высшего выражения соблазн достиг в позднесоветскую эпоху, когда в ходе борьбы за сферы влияния любой союзник советского народа (кстати, что мешало использовать эту подправленную римскую формулу?) объявлялся марксистом-ленинцем — или по крайней мере на этой линии. Далее по В. П. Аксенову: «Конфликт между племенами ибу и ебу, мировоззрение у обоих марксистское».

Советские дипломаты оставили мемуары, исполненные тяжкого сквернословия по поводу Международного отдела ЦК КПСС, предписывавшего искать и находить признаки зрелого рабочего движения, готовности к социалистическим преобразованиям etc. в храбрых молодых демократиях ибу и ебу — и можно представить себе, как же при чтении этих депеш из Москвы икалось тт. Пономареву и Суслову. История учит тому, что она ничему не учит, и остается лишь представлять себе, как сегодня дипломаты в американских посольствах читают депеши из Вашингтона, списанные с московских депеш тридцатилетней давности, и как после этого икается тт. Бушу и Чейни.