Выборы Сталина

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
13 октября 2008, 00:00

Неготовность СССР к войне с Третьим рейхом — во многом результат субъективных просчетов Сталина. Но было ли объективно возможно этих просчетов не совершить?

Период между началом Второй мировой войны (нападением Германии на Польшу) и Великой Отечественной (нападением Германии на СССР) — один из самых загадочных и запутанных в истории Советского Союза и мира в целом.

Что двигало Гитлером и Сталиным, когда они, вроде бы отказавшись от идеологических догм, заключили пакт? Почему Германия, заключившая пакт с СССР, поддерживала Финляндию в ходе советско-финской войны, а Англия и Франция, воевавшие с Германией, тоже хотели оказать Финляндии поддержку, планируя разбомбить бакинские нефтепромыслы? Почему Сталин, готовый идти на серьезные уступки Гитлеру, вдруг бросился помогать Югославии, когда ее ничто не могло спасти? Почему СССР оказался настолько не готов к войне? И наконец, кто в этой войне виноват — благо в последнее время стала популярна версия, наиболее последовательно проповедуемая Суворовым-Резуном, что рейх-де только предупредил готовящийся советский удар…

Ясно, что ответы на все эти вопросы, основанные лишь на утверждении о политической неадекватности Сталина и его окружения или их злодействе, не принимаются. Во-первых, неадекватность политического поведения тогда была присуща политикам практически всех европейских стран. А во-вторых, Сталин, пусть и будучи с нравственной точки зрения злодеем, в своей внешней политике руководствовался, скорее, внеморально-прагматическими соображениями. Как пишет Габриэль Городецкий в «Роковом самообмане», «советская политика по существу всегда была взвешенной Realpolitik».

Скорее возникает другой вопрос: что же это за Realpolitik, которая привела к войне?

В силу чрезвычайной советской закрытости реальная исследовательская работа по этому вопросу стала возможна лишь с начала 90-х. Книга Городецкого как раз и построена во многом на вновь открытых архивных материалах, которые автор добывал, «упорно торгуясь и выпрашивая». С удивлением Городецкий отмечает, что некоторые российские архивные материалы были вновь закрыты, но это ему не помешало, потому что он успел их просмотреть заранее.

Надо заметить, что Городецкий решительный противник «абсурдной» теории Суворова-Резуна, которая, полагает он, только и могла появиться и даже получить популярность из-за недоступности архивных материалов и недостаточного изучения советской военной доктрины. Как пишет Городецкий, «идея превентивной войны как позитивный элемент военной доктрины глубоко укоренилась именно в германской, а не в советской военной традиции».

Обсуждая мотивы поведения Гитлера и Сталина в международной политике, автор подчеркивает, что в то время как «Гитлер был авантюристом, склонным к крайнему экспансионизму и совершенно пренебрегавшим вопросами международного права... Сталин, напротив, скинув идеологическую мантию, старался проводить в высшей степени расчетливую и осторожную политику, ориентированную на безопасность». Возможно, считает Городецкий, одной из главных причин просчетов Сталина стала именно его неспособность представить масштаб гитлеровского авантюризма. Другая причина — своего рода «историческая ангажированность» вождя СССР, придававшего большое значение «урокам» Крымской кампании 1853–1856 годов: из-за нее Сталин, во-первых, усматривал основную угрозу СССР со стороны Черного моря и Турции, во-вторых, считал, что за Турцией обязательно стоит Британия. Поверить в то, что Британия способна объединить с СССР свои усилия в борьбе с Германией, он никак не мог. Скорее наоборот: был готов поверить, что Британия заключит сепаратный мир с Германией, чтобы объединиться против СССР. Особенно насторожил Сталина полет Гесса в Англию. В результате любые попытки Англии вмешаться в борьбу против Германии на Балканах Сталин скорее рассматривал как подготовку к удару против СССР. А попытки англичан предупредить его о готовящейся войне — как провокацию.

А как же разведка? Почему Сталин не поверил бесчисленным донесениям наших разведчиков? Этот вопрос задавали многие, а Черчилль так прямо назвал Сталина простаком, которого «развел» Гитлер. Городецкий, как бы отвечая Черчиллю, замечает: «Хотя многие данные передают довольно цельную картину германской угрозы, существовала масса дополнительных сведений, хоть и не исключавших опасность, но ставивших под вопрос неизбежность войны и допускавших различные сценарии ситуации, в которых такая война может вспыхнуть». Это тем более верно, что все стороны конфликта в Европе вели гигантскую кампанию по дезинформации. И даже самые знаменитые наши разведчики — Шульце-Бойзен из Германии, Зорге из Японии — то сообщали, что война на пороге, то что в руководстве Германии идет борьба по вопросу «с кем воевать», то что скопление войск на советской границе есть своеобразный силовой довод для шантажа в стремлении достичь экономических и политических уступок, то даже что эти силы копятся для удара по Турции и последующего захвата Ирака и Ирана. Последнее соображение, судя по всему, казалось Сталину особенно важным именно в силу зацикленности вождя на восточном вопросе. Запутыванию ситуации способствовали и искренние попытки предотвратить войну, которые предпринимал посол Германии Шуленбург по своей инициативе, но которые рассматривались советским руководством как выражение позиции германского руководства или какой-то его части.

В результате Городецкий приходит к такому выводу: «То, что Сталин не сумел подготовиться к удару немцев, является результатом нелегкого политического выбора, перед которым оказался Советский Союз. Усугубляли положение самообман и просчеты Сталина… И все же… трудно назвать более верные альтернативы, какие могли быть у Сталина».