Полудикий Восток

Наталия Курчатова
17 ноября 2008, 00:00

Популярный писатель Андрей Геласимов, автор «Года обмана», «Жажды», «Рахили», в новом романе помимо привычного дара нравиться читателю проявил еще один — слух и нюх на историю

Забайкалье, лето 1945 года. Степь, сопки, река Аргунь, китайская граница, лагерь военнопленных — и нехорошая шахта, близ которой жены туземных шаманов имели обыкновение вынашивать и рожать безглазых детей, умеющих разговаривать с духами. Только что закончилась война, на которую, вот незадача, опоздали два чалдонских пацана. Пацанам лет по одиннадцать, глаза у них на месте, и они не умеют разговаривать с духами, только вот у одного из них все время идет носом кровь. Пленный доктор-японец разбирается в травах, но с духами тоже не умеет, иначе бы не писал назидательную историю самурайского своего рода для сыновей, оставшихся в Нагасаки, в июле 1945-го.

Уже пронзительно, да?

Чего не отнять у писателя Геласимова — так это чутья на историю. Выросший из случайных застольных откровений, местного фольклора, отголосков собственного детства (Геласимов родом из Иркутска), роман по фактуре и, вероятно, по замыслу — полноценный эпос, региональный лишь в смысле материала. Как всякий эпос, в четвертом измерении он развернут в историю уже глобальную. Да и «региональность» здесь скорее в плюс — это тот самый «Дальний, дальний», глухой Восток; в начале XXI века машины, следующие из Иркутска на Читу, местные милиционеры, по свидетельствам очевидцев, провожают глазами, в которых читается: «Прощайте, ненормальные». История Геласимова относится к другому времени — когда страна прошита военными эшелонами насквозь. Но и тогда, и до сих пор у каждого чалдона если не «шашка и карабин», то обрез уж во всяком случае имеется, а над сопками витают тени атамана Семенова, барона Унгерна, советских героев Хасана и Халхин-Гола, а также «предпочитающих разлететься в куски», но не сдаться японских самураев. Бурятские шаманы, урановые рудники, древние поселения, выплеснувшие тысячи человекосперматозоидов в лоно матушки Европы… да мало ли чего еще! Можно только представить, каких демонов вызвал бы оттуда, к примеру, писатель Алексей Иванов или какие оборотни с маньчжурскими прозваниями забегали бы по страницам у Пелевина.

У Геласимова не то. Как-то он сам весьма удачно выразился, что «произведение искусства — это способ атаки». Но помимо способа у атаки наличествует еще и цель; цель «романной атаки» писателя Геласимова не извлечение хаоса реальности на дневной свет искусства (как, возможно, у Пелевина) и не заклинание его на собственном его языке (как, вероятно, у Иванова), но гармонизация — и хаоса, и строящейся по его беззаконию действительности. Верно, чтобы «все встало на свои места». Иначе писателю Геласимову как художнику и человеку в этом мире неуютно. Такие истории (с финальной гармонизацией), правду сказать, в мире случаются — хоть нечасто и ненадолго. Хотелось бы, чтобы почаще и навсегда. Кому такого не желается? И вот Геласимов из хтонического бульона с консерваторской точностью уловленной исторической какофонии вываривает свой вкусный художественный холодец.

Нет, автор не отказывает «подсмотренной жизни» в присущей ей грубости, жесткости и похабной нажористости одновременно: все ключевые сцены — мальчишеская расправа над главным героем, «выблядком» Петькой, попытка самоубийства матери, утопление волчонка — выписаны с достоверностью и мастерством. Но уже буквально после первой верить жизни на слово в романе перестаешь. Почему — становится вполне ясно накануне финала: потому что даже когда вернувшийся с войны муж бьет неверную жену смертным боем на глазах всего села, и то Геласимов не забывает упомянуть, что по дороге от лагеря военнопленных к ней на выручку уже ломится преданный полюбовник-ефрейтор. Автор тем самым четко отказывает жуткой, но внутренней, исподней логике событий от дома, все необратимо страшное происходит в «Степных богах» за кадром — либо в эпилоге, короткой строкой, либо в своеобразном комментарии к роману — собрании читающихся как полудокументальные новелл «Разгуляевка». Именно поэтому право на чудо, присущее человеку как творцу и рифмующее его с чем-то большим, в романе девальвируется до пресловутого «бога из машины», который завсегда поспешит на помощь.

Это, пожалуй, основная — а может, и единственная, но чрезвычайно весомая, — претензия к книге. В остальном же Геласимов в очередной раз хорошо удивил: вместо ожидаемых от него типов «интеллигентского», «сентиментального», «молодежного», пусть даже «бытового» романа выдал нежданную фадеево-симоновско-катаевскую вещь. В очередной раз подтвердил репутацию невероятно «ушастого» автора — потому что редко у кого из современных литераторов язык способен настолько пластично мутировать, приобретая форму материала. Что, впрочем, тоже обоюдоостро.

Читателю отечественному книжка, несомненно, понравится — в том числе и вот этой летучей гармоничностью легкомоторного самолета; европейскому читателю понравится тем более, потому что и гуманизм, и правда экзотической русской детали, и хэппи, как бы то ни было, энд — редкая комбинация для одного флакона. Хорошо бы еще не припутывать сюда Толстого, да и Шолохова с Достоевским, о которых ничтоже сумняшеся говорят с обложки — они-то о другом все же.

Штука, которая бесспорно удалась, — история буйного, беспутного, одновременно жалкого Митьки: несостоявшегося тракториста, полусоблазнителя-полунасильника, невезучего партизана, зэка и героя с Золотой Звездой. Это в основном последняя новелла «Разгуляевки». Жаль, что, повинуясь своему гармоничному «богу из машины», Геласимов послушно вынес большую истории часть за скобки. Ну а если в скобках — то самым пронзительным, что ни говори, героем в этом русском романе будет самурай Хиротаро, что пишет из плена завещание своим заведомо мертвым японским пацанам.