Амбивалентность

Наталия Курчатова
24 ноября 2008, 00:00

Новый роман Владимира Маканина никак не завершает чеченскую тему, скорее, он заводит ее в тупик. Вполне, впрочем, закономерный.

Не исключено, что этот отзыв пишется на роман года по версии самой увесистой русской литературной премии «Большая книга»; по крайней мере, одним из двух главных фаворитов «Асан» воспринимался сразу же после обнародования шорт-листа. С того момента акции Маканина только выросли, чему способствовали не только восторженные рецензии (Андрей Немзер, Лев Данилкин), но и острая критика (Виктор Топоров). По версии последнего роман чуть не специально выпечен под большую раздачу — к авторитету корифея отечественной словесности, которым, безусловно, обладает Маканин, добавлена приправа общественно значимой, до сих пор свербящей чеченской темы. Неожиданная трактовка, доступные рифмы с классикой «кавказских мотивов», бодрый сюжет, пронзительность типажей — все это пополняет кубышку символического капитала книги.

Туда же — экзотическая история о чеченском божестве языческого периода Асане, предположительно ведущем род от Искандера-завоевателя, Александра Македонского. На роль этого бога войны, который требует то крови, то денег, но у Маканина чаще — горюче-смазочных материалов, выбран майор-снабженец с хрестоматийной фамилией Жилин и не менее знаковым именем-отчеством Александр Сергеевич. Асаном его зовут чеченцы, глотая велеречивый слог чуждого языка. Жилин в целом человек неплохой, хоть и торгаш: он трогательно привязан к семье, оставшейся в далекой России, у него есть «лунная полянка», откуда он звонит жене повздыхать под родной полусонный голос, и он блюдет своеобразную гигиену души, время от времени привязываясь и проявляя отеческую заботу о всяких бесполезных, жалких существах вроде двух контуженных солдатиков, «шизов», один из которых при всяком удобном случае кричит: «Долгу верны!», а другой плачет одним глазом. На уровне более масштабном майор обеспечивает бесперебойное функционирование военного механизма; именно этот человек отвечает за то, чтобы упертые вояки-федералы и свирепые боевики могли вволю крошить друг друга, но в то же время колонны с бензином, водой и пищей время от времени достигали пункта назначения, а русские «ямники» иногда возвращались к своим матерям, пусть и за мзду немалую.

Говорят, чем дольше человек живет, тем труднее он принимает перемены, но в то же время — тем более снисходителен становится к слабостям ближнего. Эта нота, пожалуй, ключевая в романе почтенного литератора Маканина; некоторая этическая амбивалентность соседствует здесь с теплотой и пронзительной жалостью. Жалко практически всех — самого Жилина, который, как ясно с первых страниц, рано или поздно доиграется со своим бензином; его фигаро-компаньона, отвратительного, по сути, типа, который ради отпуска с девочками, движимый азартом накопления, толкает чеченцам уже не бензин, но оружие; солдатских мамок (естественно); честных контуженных «шизов». До оторопи жалко пленную журналистку, списанную с реального лица (и это лыко в строку автору, который устами героя обличает коллег-корреспондентов, повышающих рейтинги на человеческой трагедии, а сам воленс-ноленс делает то же самое). При этом на всем протяжении всего этого «чеченского маршрута» не оставляет смутное ощущение чего-то не того — и это, верно, пресловутая моральная амбивалентность, оппортунизм, что никак не срезонирует с эмоциональным фоном, который мастеровитый автор производит весьма убедительно.

Прочие вопросы к роману серьезны, но не настолько фундаментальны: так, Маканина упрекают в незнании военных реалий, фактических ошибках; он и сам признается, что знает о чеченской войне столько же, сколько любой обыватель. При этом сам дух этого пиратского корабля, когда «лучше уж коррупция, чем полный хаос», видимо, уловлен верно; верно расшифрован и шифр к кавказским событиям — Асан хочет либо крови, либо денег, это не столько война, сколько бизнес на войне. Местами коробит язык — безыскусностью, телеграфностью, а то и откровенными ляпами, чего стоит выражение «в обнимку с поносом», но тут частичную индульгенцию Маканин обеспечил себе тем, что повествование в основном ведется от лица героя.

Главная закавыка все же в том, что, описывая невыносимые обстоятельства, в которые человек, так получается, должен встроиться по принципу «твори меньшее зло», автор выписывает ту же индульгенцию слишком уж многому, и та важная функция литературы, которая обеспечивает сдирание с читателя корки обыденного равнодушия, оказывается выполнена с точностью до наоборот. Понятно, что призывать теперь заровнять горы асфальтоукладчиком и пустить негров играть в баскетбол в отместку за замученных, изнасилованных и убитых русских солдатиков — позиция тупиковая, равно как и обратная — то есть отдать под суд две трети федерального контингента. Но чисто по-человечески — и это, полагаю, все же не вопрос возраста и темперамента — нужно понимать, что со смирения перед злом начинается большая путаница. Слишком большая; ни одна сколь угодно большая книга, думается, того не стоит.

И тут симптоматично, что эту точку остроты восприятия в «Асане» олицетворяет именно «шизанутый» солдатик, контуженный на всю голову, плачущий одним глазом, при виде замусоленной пачки «грязных» денег хватающийся за автомат. То есть вот такую вилку видит автор — либо торговля бензином на обе стороны и в качестве компенсации кое-какое добро, либо шизик с автоматом. Хорошего выхода из этой ситуации, правда, Маканин не видит; обе позиции схлопываются друг об друга, и это закономерный финал. Направо пойдешь — коня потеряешь, налево — тоже ничего хорошего; без разницы; амбивалентно. И в этом автор, похоже, не погрешил против истины.

Читайте в этом номере интервью с Владимиром Маканиным.