Правосудие 2.0

Максим Агарков
24 ноября 2008, 00:00

Обратная сторона жесткости российской уголовной юстиции — ее крайняя мягкость в отношении некоторой части общества

Отечественная правоохранительная система, похоже, начинает избавляться от своего, по выражению генпрокурора Юрия Чайки, «карательного уклона». В своем послании Федеральному собранию Дмитрий Медведев сказал, что «судам следует более взвешенно относиться к избранию мер пресечения в виде ареста и к назначению наказаний, связанных с изоляцией от общества». Недавно зампред думского комитета по безопасности Михаил Гришанков предложил внести в российский Уголовно-процессуальный кодекс поправки, которые позволили бы упростить процедуру внесения залога для подследственных, предусмотреть возможность внесения залога в неденежной форме (недвижимость, например), запретить одному и тому же судье рассматривать решение об аресте подследственного и рассматривать дело по существу. А 14 ноября Госдума во втором чтении приняла поправки к УПК, которые усложняют процедуру ареста. Устанавливается, что основанием для ареста не могут служить данные, «не проверенные в ходе судебного заседания, в частности результаты оперативно-розыскной деятельности». Судьям напрямую запретили пользоваться непроверенными сведениями оперативников.

Одновременно наша правоприменительная практика в очередной раз дает поводы к удивлению. 14 ноября Петродворцовый суд Петербурга приговорил экс-чиновника питерской мэрии Анатолия Карасева, обвиненного в мошенничестве со зданием гостиницы в Луговом парке (кстати, входящем в Петродворцовый ансамбль), к пяти годам условно. Карасев покинул мэрию еще в середине 90-х. В начале 2000-х он, не поделив со своим бизнес-партнером здание гостиницы, подделал протокол собрания акционеров компании, которой она принадлежала, назначил себя ее гендиректором и продал отель. Настоящий владелец узнал о продаже отеля случайно, когда охрана не пустила его на территорию. Это классическое рейдерство, о необходимости бороться с которым не устает повторять российский президент, однако обвиняемый в этом преступлении получил условный срок.

Длительные условные приговоры на невнятных основаниях неизбежно порождают недоверие к судебной системе

Ступени, ведущие в камеру

Истоки большого числа арестов и реальных сроков заложены во внутренней системе поощрений-наказаний госорганов, занимающихся предварительным расследованием, и в самом УПК. Кстати, в большей степени излишней тягой к арестам страдают милицейские структуры, через которые проходит подавляющее большинство осужденных.

Для того чтобы выйти в суд с ходатайством об аресте, следователю необходимо проделать большую работу. В некоторых особо требовательных судах нужно выполнить до 70% всех следственных действий. Впрочем, даже весьма лояльные следователям судьи не утвердят прошение об аресте без минимального набора доказательств вины обвиняемого. Как правило, для следователя выход с арестом — это пара бессонных ночей. Однако побег подследственного, находящегося под подпиской о невыезде, выглядит страшнее, чем надуманный арест. Побег означает, что уголовное дело не будет закончено в отведенные сроки, а это значит отсутствие требуемых начальством показателей работы всего милицейского подразделения. Результат — санкции в отношении следователей и оперативников. Первых неофициально (как-никак лицо, процессуально независимое, найдут другой повод) накажут за «мягкость», проявленную по отношению к обвиняемому, вторых — за то, что не смогли доказать следователю «тяжесть» преступления задержанного.

Кроме того, в УПК есть нормы, которые также стимулируют следователей к большей жесткости. По сути именно следователь решает, какое обвинение будет предъявлено фигуранту уголовного дела в суде. Суд не имеет права рассматривать более тяжкое обвинение, чем попросил следователь, поэтому следствие всегда просит «по максимуму». Это гарантия от дополнительного расследования — весьма негативного показателя в работе. Дальше, мол, пусть суд переходит на более мягкое обвинение. Таким образом, например, кража предмета стоимостью выше 2,5 тыс. рублей всегда квалифицируется как кража, нанесшая значительный ущерб (значительность определяется исключительно потерпевшим) по ст. 158 ч. 2 п. «в» УК, и будет являться преступлением средней степени тяжести, по которому может быть применен арест. По большинству подобных преступлений предъявляются максимально серьезные обвинения. Кроме того, «палочная» система учета показателей работы милиции заставляет дробить одно преступление на несколько, а их, в свою очередь, квалифицировать максимально жестко. Например, кража с одного из авиазаводов нескольких запчастей квалифицировалась не как одна кража, а как несколько. То есть обычные «несуны» превратились для суда едва ли не в рецидивистов.

Почем подписка

Итак, если театр начинается с вешалки, то приговор берет свое начало в кабинете у следователя. Корпоративная система следователь—судья в большинстве случаев назначает реальный срок подсудимому, сидящему в СИЗО. Поэтому большая часть взяток следователям дается не за прекращение или возбуждение уголовного дела, а за избрание меры пресечения. Деньги, заплаченные за подписку о невыезде, окупаются условным приговором в суде. Это устраивает все стороны: милиционеры получили чаемые показатели, обвиняемый остался на свободе.

Распространенность взяток за избрание мер пресечения, не связанных с лишением свободы, объясняется тем, что под подписку о невыезде следователь может отпустить подозреваемого самостоятельно. Для прекращения уголовного дела требуется согласие его начальника, а также прокурора. Другая наиболее распространенная «услуга», за которую следователи получают взятки, — это намеренный развал дела («потеря» вещдоков, результатов экспертиз и прочее). Но это требует неплохой квалификации и к тому же плохо отражается на показателях: как-никак «висяк».

Сумма взятки следователю в Москве обычно начинается с 5 тыс. долларов, поэтому в СИЗО, а затем в тюрьму по большей части попадают люди небогатые. Официальная статистика говорит, что 50% осужденных к реальным срокам — трудоспособного возраста мужчины без определенных занятий.

Действующий УК, точнее, 73-я его статья, регламентирующая назначение условного наказания, после внесения в нее в 2003 году поправок позволяет уходить практически от любого обвинения. Были бы деньги или административный ресурс. Тогда Госдума увеличила до восьми лет максимальный срок заключения, к которому можно приговорить условно.

«Введение восьмилетнего порога для условного наказания, по некоторым данным, было инициативой администрации президента, во всяком случае, она его активно поддерживала. Представители Генпрокуратуры еще на стадии обсуждения законопроекта задавали вопрос: а почему восемь? почему не пять или десять лет? С точки зрения закона разумнее было бы ограничить срок рамками существующего деления тяжести статей (два года — легкая, пять лет — средняя, десять лет — тяжкая, свыше — особо тяжкая статья УК. — “Эксперт”), однако к нашему мнению тогда не прислушались», — говорит высокопоставленный сотрудник Генпрокуратуры.

Большинство статей Уголовного кодекса имеют минимальный предел наказания ниже восьми лет. Наказания за умерщвление при превышении мер самообороны, смерть по неосторожности и даже убийство новорожденного ребенка матерью укладываются в пять лет лишения свободы. Превышение обнаруживается только в статье 105 — умышленное убийство. Однако даже наказание за одиночное убийство начинается с шести лет тюрьмы. Восемь лет тюрьмы фигурируют в качестве минимального наказания только при убийстве двух и более человек, а так же при убийстве с особой жестокостью. Кстати, как раз восемь лет условно получил в 2003 году замглавы Калининского района Санкт-Петербурга Герман Шибалов, заказавший убийство бывшего супруга своей жены (убийство было предотвращено милиционерами). Это не единичный случай. В конце 2006 года суд присудил восемь лет условно студентке из Уфы, которая «заказала» своих родителей.

На практике применить условный срок можно к любой, даже самой тяжкой статье Уголовного кодекса. Если обвинение предполагает наказание больше восьми лет, суд может дать меньше. Для этого следователю, а затем судье достаточно учесть какое-либо смягчающее обстоятельство и дать меньше нижнего предела наказания, после чего назначить условный срок.

«Условное наказание нужно назначать по преступлениям легкой и средней степени тяжести, планка в восемь лет позволяет уходить от ответственности по тяжким и особо тяжким статьям Уголовного кодекса. У меня был случай, когда химкинский суд присудил торговке наркотиками пять лет условно. Нужно добавить, что она продавала героин в составе организованной группы и по-крупному, а с деньгами у крупных наркоторговцев все в порядке», — рассказывает следователь с 14-летним стажем, а ныне начальник дознания в одном из московских ОВД Наталья Белова.

Справедливости ради заметим, что арест не всегда исключает условный приговор. Например, арестованный экс-министр атомной энергетики Евгений Адамов, признанный виновным в хищении 30 млн долларов, в феврале этого года получил пять с половиной лет условно и был отпущен из здания суда. Понятно, что решение по Адамову было политическим. Приговор стал способом его защиты от американского правосудия, которое обвиняло экс-министра в хищении 9 млн долларов. Согласно признанной подавляющим большинством национальных систем права норме нельзя осудить человека за одно и то же деяние дважды. Если бы Адамова оправдали, у американцев оставалась бы теоретическая возможность судить его по своим законам. Однако подобные формы «защиты» демонстрируют, насколько наша судебная система управляема, а главное, насколько походя и без оглядки на последствия своих действий власти готовы прибегать к подобному «ручному управлению».

Теория мертва

«Условное наказание призвано все время напоминать человеку, что у него есть риск отправиться за решетку, если он нарушит закон повторно. Психологически это более сильное наказание для случайно оступившегося человека, поскольку оно отсрочено, его наступление зависит от дальнейшего поведения самого человека. К тому же осужденный условно не перенимает криминальный опыт, и это тоже несомненный плюс. Однако данная мера, на мой взгляд, должна применяться только по преступлениям легкой и средней степени тяжести, поскольку эти статьи очень часто ассоциируются не с преступлениями, а с правонарушениями. Тяжкие и особо тяжкие преступления — всегда осознанное нарушение и закона, и морали, зачастую требующее определенной предварительной подготовки», — говорит заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин Института международного права и экономики им. А. С. Грибоедова, в прошлом сотрудник НИИ Генпрокуратуры, профессор Анатолий Дьяченко.

Но это теория. Нынешняя правоприменительная практика условных наказаний у стороннего наблюдателя вызывает ощущение, что эта мера зачастую становится индульгенцией для сильных мира сего. Особенно когда в категорию условно осужденных на длительные сроки попадают чиновники, приближенные к ним бизнесмены или люди из шоу-бизнеса (в сентябре прошлого года Новосибирский суд за попытку сбыта крупной партии наркотиков в составе группы лиц приговорил к шести годам условно модель российского Playboy Елену Перминову, снявшуюся после этого в антинаркотической рекламной кампании; ее подельники получили длительные реальные сроки).

Условные приговоры на длительные сроки для людей, обладающих финансовым и административным ресурсом, неизбежно порождают общее недоверие к судебной системе. Не говоря о том, что в пределе мы рискуем получить две юстиции: одну для тех, кто может дать взятку или получить поддержку влиятельных людей, а другую — для всех

По данным Федеральной службы исполнения наказаний, на 1 ноября 2008 года в учреждениях уголовно-исполнительной системы содержалось 891,7 тыс. человек, в том числе в исправительных колониях — 737,9 тыс., в следственных изоляторах — 145,0 тыс., в 62 воспитательных колониях для несовершеннолетних — 8,8 тыс. человек. В учреждениях содержится 68,2 тыс. осужденных женщин, при женских колониях имеется 12 домов ребенка, в которых проживает 784 ребенка. На учете ФСИН состоит 570,2 тыс. человек, осужденных к наказаниям, не связанным с лишением свободы.