Упразднение дилетантов

15 декабря 2008, 00:00

В минувший четверг, 11-го, страна отмечала 90-летие Александра Исаевича Солженицына.

Юбилей получился ожидаемо сдержанно-печальным — коль скоро вышло так, что юбиляр, один из самых важных персонажей что русской литературной, что русской общественной жизни последних десятилетий, не дожил до славной даты четырех месяцев. Провели научную конференцию, сделали хорошую фотовыставку, открыли сайт solzhenitsyn.ru, на котором выложены «эталонные» версии солженицынских текстов и много всяческой информации о самом А. И.

Не обошлось и без легкого элемента скандальности. Президент Медведев уже через день после смерти Солженицына постановил, что память его надо бы подобающим образом увековечить. Московские власти расстарались — и переименовали небольшую Большую Коммунистическую в улицу Солженицына: ну, символический, сами понимаете, акт, верная расстановка акцентов. Активисты «Левого фронта» при поддержке части обитателей экс-Коммунистической провели ответную акцию: активисты свинтили одну из табличек с новым названием, заменив прежней, — а обитатели подписали иск в Мосгорсуд с требованием признать постановление московского правительства о переименовании незаконным: Мосгордума ведь по такому поводу подкорректировала ранее действовавшие нормы, согласно коим переименовывать улицу в честь кого-нибудь можно было лишь спустя десять лет с момента его смерти.

Не слишком умно тут глядятся обе стороны: поспешное верноподданническое нанесение имени самого авторитетного борца с коммунизмом на карту города вполне коммунистическими методами — не больно комильфо, но и героическая борьба левых с жутким произволом властей по такому именно поводу — комильфо не более: нешто в эпоху кризиса других поводов не нашлось?

Вся эта история не стоила бы разговора, когда б не казалась невольной метафорой процесса, происходящего в отечественной ноосфере.

Так получилось, что мотив выяснения отношений с советским прошлым сделался очень явным в уходящем, подъеденном с одного бока кризисом культурном году. Началось раньше, с балабановского «Груза 200»; но тут уж все сошлось. И телевидение, обильно кормящее зрителя историями из счастливой Эпохи Застолья — а одновременно само все больше и больше напоминающее об этой эпохе. И парфеновская книжка про шестидесятые, ставшая в столицах лидером продаж. И Иосиф Виссарионович, упорно рвущийся в призеры «Имени Россия». И присуждение «Букера» «Библиотекарю» Елизарова, героизирующему советский миф с неожиданного, черного хода: вот уж двадцать лет тому никто не мог вообразить, что такая героизация возможна при помощи того же ровно глумливого инструментария, посредством коего Вэ Сорокин оный миф пытался унасекомить. И приступы ностальгии по пионерскому галстуку или мороженому в стаканчике по восемь коп. на интернет-ресурсах, сменяющиеся гневной перебранкой. И «Исчезнувшая империя» Шахназарова, и стартующие на Новый год «Стиляги» Тодоровского-мл. И много, много чего еще.

Причин тому тоже много, и они давно уже не сводятся к циклам моды, согласно коим позднесоветский винтаж, конечно, может и должен быть востребован. И даже когнитивный диссонанс, возникающий у человека при столкновении с медийно-идеологическим пространством, где ему предлагают разом принять в качестве точек отсчета и адмирала Колчака, и глыбу-человека Солженицына, и любовь ко всему большому коммунистическому, от Большого Стиля до стиля отношений власти и общества, — даже он повинен в «советском обострении» только отчасти.

Сдается, еще одна — не последняя, но важная — причина вот в чем.

У каждой страты общества, возрастной или социальной, свои поводы ощутить в душе фантомную боль от ампутированного Союза. Воспоминание о детстве — у вступившего в кризис не финансов, но среднего возраста; смутная память о затхлой, но куда более убедительно данной в ощущении стабильности — у обывателя; тоска по гарантированному минимуму уважения, востребованности и денег — у интеллигента, не выбившегося в элиту… Однако есть и повод, общий для разных страт. Это — ощущаемый по сравнению с последними советскими десятилетиями моральный дискомфорт и этический дефицит. Иные его вполне осознают, иные — воспринимают бессознательно; однако чувствуют — многие и многие. Дело в том, что собственно советский мир был не лучше нынешнего, а возможно, и хуже (по крайней мере, ни свободно съездить в Испанию, ни свободно посмотреть «Последнее танго в Париже», ни свободно купить сервелата в нем не вышло бы). Но вот мир представлений о мире был… Ну хорошо, скажем осторожно: четче. Скажем еще осторожнее: он хотя бы был. Были пусть и регулярно преступаемые, но внятные представления о «хорошо» и «плохо». Был также нарушаемый, но также и внятный кодекс поведения для представителей каждой общественной прослойки, от функционеров до диссидентов. Был, словом, некий — да, причудливый, да, возможный только в изолированном, заселенном экзотическими эндемиками мире — общественный договор.

В обществе докризисных нулевых, в мире укрепления властной вертикали на фоне относительного углеводородного блаженства, такого договора не оказалось. Точнее, он оказался сведен к простой формуле: не лезь не в свое дело. Давай-ка, мил друг, каждый будет заниматься своим. Власть — править; средний класс — потреблять; художник — развлекать; коррупционер — брать взятки; рабочий — работать; киллер — убивать. Это ведь удобно и вполне сытно, нет? Это ведь эффективнее, не так ли? Это ведь профессиональнее?

Однако такой — иллюзорный — договор способен существовать только во времена благоденствия, и то не долго. Во времена кризисов он начинает разваливаться на глазах. Общество несоприкасающихся профессионалов, самодовольно замкнутых в своем профессионализме, обречено, когда начинает всерьез трясти. Ему придется-таки искать общий знаменатель — настоящий, а не сочиненный профессионалами на Главном Телеканале.

Знаменатели, однако, бывают разными: диктатура — тоже знаменатель. И если все-таки хочется, чтобы этот знаменатель оказался не опасным для жизни, не оскорбительным для достоинства и не губительным для перспективы, то профессионалам не обойтись без дилетантов. Без людей, лезущих не в свое дело. Без непрофессионалов, обладающих, простите, умом, честью и совестью (а также, еще раз простите, пассионарностью и авторитетом) и склонных задавать вопросы: а почему? а правда ли? а с чего вы это взяли? — на которые профессионалам рано или поздно приходится отвечать.

Тут мы возвращаемся к тому, с чего — с кого — начали. Александр Исаевич Солженицын, ушедший накануне своего девяностолетия, был именно таким дилетантом. Никто ведь, в конце концов, не спрашивал у него, как нам обустроить Россию…

Советские элиты на вопросы и реплики дилетантов реагировать не могли, не хотели, не умели и не считали нужным; кончилось это не очень хорошо. У элит нынешних пока тож не просматривалось ни желания, ни способности это делать. А главное — с собственно дилетантами большие проблемы. Привыкли к стабильности и эффективности; приучились не лезть в чужое дело; притерпелись к торжеству формулы «каждому — свое»…

А ведь самым верным способом увековечить память А. И. Солженицына, пожалуй, было бы — продолжить его дело. Дилетантское и очень нужное.