Общество памятников

Наталия Курчатова
16 февраля 2009, 00:00

Известный писатель Сергей Носов изучил тайную жизнь петербургских памятников и написал о ней книгу. А потом провел с «Экспертом» экскурсию по местам скульптурной мифологии и монументальной магии

У китайского правителя Цинь Шихуанди есть терракотовые солдаты. У города Петербурга — бетонные вожди, гипсовые летчики, бронзовые императоры и даже деревянные идолы Чансын. Эти обитатели могут вести себя по-разному: если у Пушкина Медный всадник грозными ночами носится «на звонко-скачущем коне», то писатель Сергей Носов (финалист «Букера» — с романом «Хозяйка истории», драматург, чья пьеса ставилась в БДТ… в общем, персонаж из первого ряда литературного СПб.) обнаружил Менделеева, который курит, Чкалова, который сидит на трубе, и Грибоедова, у которого свело ногу.

— Можно признаваться в любви к музыке или, например, жукам, — говорит Сергей Носов. — Но как-то язык не поворачивается сказать: я люблю памятники. И тем не менее — я как раз тот, кто любит памятники. У меня к ним очень личное отношение, не связанное с их ценностью. Для меня памятники — своего рода тихая такая цивилизация. Только кажется, что они как поставлены, так и стоят. На самом деле они постоянно перемещаются с места на место, взаимодействуют друг с другом, со средой, с людьми. А живут, кстати, недолго — за исключением редких избранных. Средняя продолжительность жизни памятников значительно меньше, чем у людей.

Мы встречаемся у станции метро «Чкаловская», поблизости от которой расположено целое гнездо этой любопытной цивилизации. Большинство объектов, интересующих Носова, найдешь далеко не в каждом путеводителе, при этом всем им присуща какая-нибудь неочевидная особенность, маленькая странность. Именно таким монументам — вроде счастливого Кирова во дворе мясокомбината, Менделеева с папироской или памятника собаке Павлова — посвящена новая носовская книга «Тайная жизнь петербургских памятников».

Пасмурный день в середине долгой питерской зимы, город деловито-неряшлив. Над пятачком на углу Чкаловского проспекта и Пионерской улицы висит тяжелая, грязно-коричневая, грубоватой и мощной лепки голова. Импровизированный постамент теряется в ранних сумерках.

— Это один из самых любимых моих объектов. Я называю его Чкалов-на-трубе. — комментирует Носов. — Памятник самоустановленный — бетонный бюст Чкалова помещен на врытую в землю трубу, из головы у него торчит крюк. В доме рядом была мастерская скульптора-азербайджанца Ягуба Алибабаевича Имранова — вполне советского деятеля искусств, посвятившего жизнь ваянию ударников труда и пионеров-героев. В конце восьмидесятых он безо всяких согласований пригнал сюда подъемный кран, голову Чкалова подцепили за крюк и водрузили на трубу. Раньше весь этот небольшой скверик был заставлен пивными ларьками, самоустановленный Чкалов спрятался за ними и благополучно пережил все потрясения переходного периода. Памятник очень быстро полюбился окрестным жителям, особенно клиентам пивных ларьков, а также курсантам расположенной неподалеку Военно-космической академии, в просторечии — Можайки. Курсанты до сих пор время от времени нацепляют Чкалову на нос летные очки… После у метро установили уже легального Чкалова, но его почему-то никто не замечает. А скульптор Имранов уехал в Азербайджан и был убит своим чересчур благочестивым соседом, у которого он попросил разрешения позвать красавицу-дочь в модели.

— А как ты обнаружил этот памятник?

— Неподалеку живет мой друг, детский писатель Николай Федоров. Мы с ним да еще с покойным поэтом Геннадием Григорьевым частенько пили пиво у ларьков, за которыми прятался Чкалов. Местные жители и навели меня на эту историю. Чкалов-на-трубе многое перенес. Его не раз упразднить хотели по причине несанкционированного происхождения, но местные не дают в обиду. Памятник-нелегал. Груб, неказист, а характер — сильный, выносливый.

Покидая Чкалова, движемся дальше по Пионерской улице — к памятнику «октябрьским гаврошам». Снова скверик, березки, плита и пять горельефов, пять детских лиц.

— Этот памятник как раз официальный, а странность его в том, что он не только возник на почве мифа, но и сам отчасти генерировал его. Вот здание чулочно-трикотажной фабрики «Красное знамя», в свое время здесь был организован первый в городе пионерский отряд. Это один факт. Второй — подавление так называемого юнкерского мятежа 29 октября 1917 года, первое кровопролитие после практически бескровного переворота. Юнкера Владимирского пехотного училища строчили из пулемета, красногвардейцы и революционные матросы палили по ним из трехдюймовки. Дело закончилось грабежом и самосудом. Много позже эти два факта — первый пионерский отряд с чулочно-трикотажной фабрики и юнкерский мятеж — странным образом совместились. Возникли некие «пять гаврошей», мальчишки, дети рабочих, которые якобы подносили взрослым снаряды. Когда отмечалось пятьдесят лет пионерской организации, в рамках движения «Пионерстроя» здесь установили целый ряд объектов, в том числе бетонный пионерский знак, в основание которого была замурована капсула с посланием к «пионерам 2022 года», и огромный орден Ленина в начале улицы, — занятно, что к этому времени пионеров наградили уже двумя, так что орденов, по логике, должно было быть два… Семь «рубиновых» звезд были установлены на домах — четыре из них до сих пор еще держатся. Ну и этот памятник — «неизвестным гаврошам». Официальная советская риторика вообще отличалась почти религиозной простотой в отношении истории. А что сейчас? А вот что: когда к саммиту «большой восьмерки» 2006-го памятник восстанавливали (в 90-х он был практически уничтожен вандалами), дети, во-первых, поменяли пол — раньше здесь были изображены мальчишки, а теперь, как видишь, две девочки, два мальчика и один неизвестно кто… Но главное — во-вторых: детей еще и убили! Вот, прочти.

Читаю. На памятнике действительно значится: «Честь и слава детям питерских рабочих, погибшим в октябре 1917 года».

— Кому потребовалось убивать детей?! — негодует Носов. — Нет, я понимаю, новые веяния, о мятеже юнкеров и детях, подносящих снаряды — не ко времени как-то. Но с чего, с какого потолка взяли убиенных детей рабочих?..

Действительно, непонятно.

— Кстати, памятник трехдюймовке поблизости тоже есть. Рядом с ним — плита, на ней была надпись памятная, потом все бронзовые буквы отковыряли и унесли, забылся не просто текст, но и само предназначение этой огромной плиты. Одно время, правда, кто-то по ночам повторял черной краской надпись, но и это уже стерлось давно. Сейчас просто урна рядом стоит. Ну урна и урна.

Подходим к памятнику трехдюймовке — ничего особенного со стороны, железная штука, на ней — очертания пушки. Рядом, в самом деле, плита. Чтобы рассмотреть здесь нечто особенное, действительно нужно обладать какой-то особенной писательской оптикой.

— Посмотри, куда пушка направлена. Установлена, между прочим, точно по цели — там и было Владимирское пехотное училище.

Владимирского пехотного там больше нет. Здание наполовину разрушено. Теперь там синий забор. Тот корпус, по которому палила трехдюймовка в октябре 1917-го, снесли ровно через 90 лет, в 2007-м, как будто специально к юбилею события. Вспоминается из Бродского о персидской стреле: «Древко твое истлело, истлело тело, // в которое ты не попала во время оно. // Ты заржавела, но все-таки долетела…» Снаряд из трехдюймовки тоже долетел. Девяносто лет спустя. И поэтому памятник пушке до сих пор стоит, хотя пояснительные буквы с плиты давно пропали, и нет исторического здания тоже. Такая вот диалектика.

Исчерпав Пионерскую улицу по части памятников, мы начинаем совещаться, куда двинуть дальше — у Носова в книге, к примеру, есть история о надгробии генеральши Вершининой на Новодевичьем, вокруг которого стихийно возник самый настоящий народный культ. Бронзовое изваяние Христа убирают цветами, здесь всегда свечи горят, паломники съезжаются сюда со всего света. Носов утверждает, что это самый почитаемый памятник в городе. В числе апокрифов — история о служителе кладбища, который отпилил ступни бронзовому Христу, когда статую пытались низвергнуть, а вскоре попал под трамвай и сам поплатился ногами. Просто булгаковщина какая-то.

Есть также описание памятника с посвящением знаменитому хирургу Пирогову на месте «покойницкой, где он на распилах замороженных трупов создавал свой атлас топографической анатомии». Сей лапидарный монумент установлен на территории Военно-медицинской академии. А совсем недалеко от нас (выходим на улицу Ленина) имеется «бывший памятник Ильичу».

Мне все-таки не совсем ясен принцип, по которому Носов выбирает свои объекты.

— С памятником нужно установить контакт, — таинственно объясняет Носов. — В свое время у меня была задумана группа персонажей, которые должны были установить контакт с цивилизацией памятников. Жизнь памятников трудна и опасна. Помимо того, что они попадают в сложные ситуации, — как, например, памятник Ленину на заводе «Рабочий», который стал свидетелем рейдерского захвата, когда звериное лицо капитализма, можно сказать, лишний раз продемонстрировало свой оскал… Или помимо того, что между ними существуют свои взаимоотношения — потому что рядом с этим Лениным, за каменной стеной у ДК имени Крупской, располагается, соответственно, памятник Крупской — и куда, думаете, он смотрит? На стену, скрывающую от посторонних глаз памятник Ильичу!.. Помимо всего этого возникает еще вопрос, в каких отношениях находится памятник с историческим персонажем, которому он посвящен. Думается, что в довольно неочевидных. Потому что памятник исторической личности — это, на самом деле, не памятник человеку, но скорее памятник нашей, именно нашей памяти о нем. То есть в известной мере нам самим памятник, нашему времени и состоянию наших умов. Поэтому любой памятник — это прежде всего документ. В таком случае к нему надо и подходить как к документу — ведь когда в архиве обнаруживают документ за подписью Сталина или Дзержинского, никому не приходит в голову вымарывать эту подпись. Наоборот, документ с подписью бережно хранят.

 pic_text1 Фото предоставлено «Студия “Фотобюро“»
Фото предоставлено «Студия “Фотобюро“»

Подписи к памятникам — разговор особый. У Носова в книге есть глава о монументе на кладбище жертв 9 января, к слову, одном из самых грандиозных памятников Петербурга (18 метров). На постаменте помимо барельефа, отображающего пробуждение сознательности рабочего класса, есть цитата из Ленина: «Тысячи убитых и раненых — таковы итоги кровавого воскресенья 9 января в Петербурге. Немедленное низвержение правительства — вот лозунг, которым ответили на бойню 9 января петербургские рабочие». В оригинале у Ленина петербургские рабочие ответили «устами их вождя, священника Георгия Гапона». Получается, в некупированной цитате содержится не просто ссылка на Гапона, но даже скрытая цитата из него. «Хорошо, что до меня эта мысль никому не приходила в голову… — философически замечает Носов. — Скульптор Манизер прожил относительно спокойную, успешную жизнь».

Тем временем мы достигаем того самого «бывшего памятника Ленину». Снова скверик на пересечении улиц, гранитный постамент, на постаменте — идеальный шар.

— Ленин обрел совершенную форму, — задумчиво поясняет Носов. Рядом прогуливается тихий пьяница; спокойная незлобивость писателя Носова, читающаяся во всем облике, поощряет его подойти с просьбой о червонце. Завязывается разговор.

— Да, Ленин здесь был. Бронзовый, маленький. Сперли его. А потом шар поставили, — повествует местный житель (на самом деле, исчезнувший бюст был из гранита).

— Вот. Видишь, Ленин, высеченный из гранита по модели Харламова, замещен шаром теперь. А когда-то на этом месте был бетонный Ленин, моделью ему послужил гипсовый бюст, созданный Харламовым еще при жизни вождя. Такой получается ряд: гипсовая голова Ленина, бетонная, гранитная, а теперь — гранитный шар. Совершенство наконец достигнуто. Идеал идеала.

Спрашиваю, можно ли безотносительно ленинской истории интерпретировать объект как памятник Шару.

— От истории, конечно, никуда не уйти, тем более ленинской, но, с другой стороны, почему же нельзя? Шар — символ вечности и грядущего, символ Земли и всего мироздания, то есть символ вообще всего. Есть же в Петербурге памятник Нулю — почему не быть памятнику Шару?

Памятник Нулю, на самом деле, это знак Нулевой версты, расположенный в здании Главпочтамта. Другое дело, что на обелиске действительно, кроме цифры «0», ничего не обозначено. Нуль и Нуль, без объяснений.

— Более того, обелиск еще и полый внутри. То есть он изготовлен «под мрамор», но на самом деле картонный и пустой. Самый настоящий Нуль.

— А как ты относишься к памятникам-подаркам к 300-летию? В свое время много было ругани из-за того, что ими наводнили город.

— На самом деле, нет худа без добра. Памятники-подарки в итоге обрели неожиданную и очень полезную функцию — функцию охраны пространства. Не будь на своих местах китайских львов Ши-цза на Литейном или Джамбула в переулке Джамбула — застроили бы все каким-нибудь стеклобетонным уродством. А так — неудобно как-то, международный инцидент может получиться. Так что побольше, побольше бы греческих дипломатов, канадских поэтов и корейских идолов Чансын!

Шар лежит расслабленно и вот-вот, кажется, покатится в сторону нового кафе напротив. Кафе называется «ВДНХ».

— Понятно, что мы о Петербурге сейчас ведем речь, но вот в связи с «ВДНХ» вспомнилось. У твоего коллеги Елизарова — да и не только ему это приходило в голову — была теория о комплексе ВДНХ как о некоем сакральном пространстве, полигоне симпатической магии. То есть комплекс как модель страны и всего, что в ней есть. Обустроишь модель — глядишь, и в «большом мире» что-то наладится… Как тебе такая функция памятников?

— С памятниками действительно часто совершают манипуляции, которые хочется назвать магическими. Взять хотя бы то же возложение цветов… Но в большей степени это относится к наказанию памятников — от осквернения словом до полного уничтожения. Публично унижая памятник, наказывают некие незримые силы, которые он якобы олицетворяет. К примеру, знаменитое творение Паоло Трубецкого — памятник Александру III — как только ни наказывали после революции! Перепосвящали, переименовывали, в официальном порядке вытесывали на постаменте кличку Пугало и глумливые стихи Демьяна Бедного, заключали на праздники то в деревянный футляр, то в клетку… Думаю, он и пережил те годы, потому что был удобным объектом для подобных воздействий…

— В связи со всей этой магией, — спрашиваю я его, — как ты думаешь, если бы у советских людей был тотемный зверь, то какой?

— Собака, — уверенно говорит Носов. — Собака — это и друг, и герой. Она охраняет границы. Ее первую запустили в космос. Она всегда готова на жертву. Она олицетворяет понятие «долг». Идеал — это, конечно, собака Павлова. В парке Института экспериментальной медицины сидит на пьедестале стройный и гордый пес. Текст на барельефе расскажет о многом, в частности о том, что собака служит экспериментатору — и это слова Павлова — «с заметной радостью». Конечно, по отношению к собаке Павлов-ученый не мог употребить слово «сознательно». Но мы-то понимаем, о чем речь.