После конца истории

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
23 февраля 2009, 00:00

Автор концепции «конца истории» предлагает новую концепцию — того, что происходит после: это конкуренция культур за более успешную адаптацию либерализма

Френсис Фукуяма стал в определенном смысле скандально известным, когда опубликовал книгу «Конец истории и последний человек», которая стала притчей во языцех. В этой книге он предсказывал, что после краха Советского Союза и коммунистической идеологии стала неизбежной всемирно-историческая победа либерализма, и в этом смысле наступает конец истории. Однако после краха коммунизма произошло столько всего, что говорить о конце истории стало даже неприлично, только если в ироническом смысле. Но Фукуяма не отступает: в своей книге «Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию», подтверждая свою позицию, он пишет, что «сегодня практически все развитые общества либо уже имеют либерально-демократические институты, либо пытаются их учредить, а в хозяйственном плане многие разворачиваются к рынку и ориентируются на участие в глобальном капиталистическом разделении труда». Такое движение, по Фукуяме, и «представляет собой “конец истории”» — в марксистско-гегелевском ее понимании. И хоть она, история, как борьба идеологий и закончилась, на смену ей приходит новая история конкуренции культур. Последняя носит не только культурный, но и экономический характер, поскольку экономическая жизнь в значительной мере определяется культурной основой, в которой функционирует. Это находит свое отражение в том, что «благополучие страны, а также ее состязательная способность на фоне других стран определяется одной универсальной культурной характеристикой — присущим ее обществу уровнем доверия».

Надо пояснить, что доверие Фукуяма раскладывает на две составляющие: это и доверие между людьми, и доверие отдельно взятого индивидуума по отношению к коллективу, обществу и государству. Фукуяма пишет, что «экономисты давно уже приняли на вооружение понятие “человеческого капитала”: капитал сегодня в меньшей степени воплощен в земле, предприятиях и оборудовании и все в большей — в человеческих знаниях и навыках… в способности людей составлять друг с другом некую общность», которая только и может существовать на общих нормах и ценностях вне зависимости от того, идет ли речь о хозяйственных объединениях, общественных ассоциациях или о государстве в целом. Получается своеобразная перевернутая пирамида, в основе которой лежит доверие, «надстроенное» расширяющимися формами общественной жизни. Подобная трактовка может показаться однобокой, но, в конце концов, это только инструмент, который Фукуяма достаточно убедительно применяет для анализа различных обществ: США, Японии, Китая, Кореи и многих других. Во-первых, он подробно обсуждает причины, по которым с точки зрения «общественного доверия» в разных обществах возникают разные формы капиталистических организаций. Почему, например, в Германии и США возникли крупнейшие корпорации, построенные на обезличенном управлении, а в Китае, при всем размахе его современной экономики, только относительно небольшие семейные фирмы, а крупные компании создаются государством или при активном государственном участии? И почему в той же Японии возникли сетевые структуры кейрецу, а в Корее — конгломераты чеболи? Фукуяма усматривает в развитии этих схем не игру случая, а глубокие культурные основания, идущие из далекого прошлого. Во-вторых, он подробно перечисляет возможности влияния государства на экономическую жизнь, уделяя заметное внимание столь популярной в России промышленной политике. Фукуяма утверждает, что при обсуждении успехов или неудач этой политики в самых разных странах надо отдавать себе отчет в том, что «между способностями правительств разных стран планировать и осуществлять промышленную политику существует серьезный контраст. Этот контраст определен как культурой, так и различными политическими институтами и историческими условиями». И то, что можно представить во Франции и Японии, совершенно невозможно представить в США, в том числе потому, что «существует громадная разница между выучкой и прочими качествами людей, составляющих их национальные бюрократии». Что естественным образом сказывается даже в роли коррупции в разных странах: так, продажность японских чиновников из министерства торговли и промышленности не помешала этому министерству проводить достаточно эффективную преобразовательную политику. Но, замечает Фукуяма, «вряд ли что-то подобное имело бы место в Латинской Америке», в частности потому, что японская коррупция сплачивала японскую бюрократию, а латинская ее разъединяет.

Очевидным образом Френсиса Фукуяму занимает не только непосредственно экономика, но и политические институты вообще, и их связь с культурой в частности. В связи с этим философ пишет, что «наиболее серьезные исследователи и теоретики политического либерализма не могут не понимать, что эта доктрина, по крайней мере в ее гоббсовско-локковской форме, сама по себе нежизнеспособна и нуждается в поддержке традиционной культурой в тех или иных ее аспектах, совершенно не связанных с идеей либерализма». В том числе и для того, чтобы пользоваться доверием граждан, потому что демократические институты в неменьшей степени, чем бизнес, зависят от доверия граждан. В целом, как бы мы ни относились к штудиям Фукуямы, остается пожалеть, что эта книга не появилась на свет несколько раньше и ее не смогли прочесть наши либералы в переломном 1992 году. Может, это чтение слегка умерило бы их порывы.