Диалектика «Освобождения»

Максим Соколов
20 апреля 2009, 00:00

1 марта 1953 г. (к смерти Сталина не подгадывали, так ирония истории распорядилась) из Мюнхена стала вещать на СССР радиостанция «Освобождение». И тридцать с лишним лет изобличение «мюнхенского осиного гнезда» служило изрядной темой советской контрпропаганды, а козырным доводом в ней было то, что большая часть сотрудников радио ушла на Запад в 1943 г. с немецкими обозами. Был еще плен и принудительный угон на работы в рейх, но пленники и угнанные в штате не были особо представлены; основным же каналом формирования второй эмиграции был добровольный уход с отступавшим немцем, что порождало соответствующие вопросы.

Посмотрев на вещи охлажденно, заметим, что американцам при создании радиостанции брать где-то иные кадры было бы и затруднительно. Всякое СМИ предполагает, во-первых, максимально трудоспособный возраст сотрудников, во-вторых, некоторое знание ими своей аудитории. Самым молодым представителям первой эмиграции к 1953 г. было уже за пятьдесят, а последний раз они видели родную страну в 1920 г. На вопрос о том, что общего между прежней Россией и послевоенным СССР, один репатриант отвечал: «Только снег». Даже если не только снег, тридцать лет ломки всего прежнего жизненного уклада страны служили к полной дисквалификации эмигрантов первой волны. Не то что в сути — в простейших реалиях СССР они понимали столько же, сколько природные иностранцы. Поэтому за неимением другого брали относительно недавно покинувших СССР, а на замаранность особо не смотрели.

Степень любви к покинутой стране и к ее порядкам нетрудно себе представить, тем более что порядки образца 1953 г. и предыдущих лет и до сего дня не у всех вызывают восторг. Что же говорить о тех, кто имел возможность испытать их на себе и на своих ближних, да и о тех, кто, не пострадав лично, задыхался от ненависти к глумливой песне про страну «где так вольно дышит человек». Естественно, не забудем, что при сотрудничестве с немцем «на этот короткий чумной пир слетелось во множестве и воронье, любящее власть и кровь». Любви к Советам там также было немного.

Учтем опять же, что современники, пусть сколь угодно ненавидящие друг друга, говорят на куда более близких языках, нежели вроде бы единомысленные предки и их потомки. Сталин и Черчилль, де Голль и Гитлер изъяснялись в много более сходной стилистике, чем Сталин и Брежнев, чем Рузвельт и Клинтон. То же можно сказать о советских и антисоветских текстах 50-х гг. Сатирические скетчи, зачитываемые из Мюнхена «бывшим танкистом и трактористом Иваном Ивановичем Октябревым (i. e. бывшим сотрудником оккупационной газеты Л. Пылаевым), стилистически неотличимы от политической сатиры журнала «Крокодил» 50-х гг. «Как мать говорю и как женщина» сочинялось в Мюнхене с той же механической надрывностью, что и в Москве. Разделенные железным занавесом советские люди изъяснялись конгениально.

Дальнейшая эволюция стиля могла бы служить подтверждением теории конвергенции. Помягчание советской риторики и отказ от учения о неизбежности войны отозвались переименованием радиостанции. В 1959 г. «Освобождение» стало «Свободой», что прямо так и мотивировалось: освобождение есть внешнее воздействие, тогда как свобода — внутренняя ценность. Все 60-е по обе стороны железного занавеса учились говорить более полированным языком. Принцип «Кто не против вас, тот с вами» начинал преобладать в агитации, а в 70-е приспела т. н. сионистская революция, когда вслед за открытием израильской калитки кадры второй эмиграции были массово заменены на кадры эмиграции третьей. С одной стороны, логика американцев тут была той же, что и в 1953 г.: относительная молодость и лучшее знание современных реалий. С другой стороны, третья эмиграция, никак не любя СССР, людей со сложностями биографии 1941–1945 гг. в силу известных причин тоже не очень любила и вытесняла. В результате конвергенция пошла еще шибче, достигнув апогея в годы перестройки, когда стиль и манера делались совершенно едиными, а об осином гнезде не заикались самые рьяные коммунисты.

Тогда, впрочем, был фукуямовский конец истории, когда чего только не случается, и тем более поучительно посмотреть, как оно выглядит, когда история возобновила течение свое. В общем и целом благодетельная сионистская революция руинирована, а в воздухе пахнет прежним «Освобождением». Средь элегантных фигур прошлого иных уж нет, а те далече, тогда как и на «Свободе», и вне ее стиль Ивана Ивановича Октябрева, а равно «как мать говорю и как женщина» вновь обретает ту же силу, что и в давние 50-е гг. Сходно и с кадровой политикой — как и в 1953 г., других писателей у меня для вас нет.

Можно было бы списать возвращение 50-х на нынешние качества обличаемого режима, который, согласно таблицам «Фридом Хаус», перевел Россию в несвободные страны, но даже и в этом случае процесс явно не отличается прежней симметричностью. Ив. Ив. Октябрев в 50-е гг. был конгениален общей атмосфере и стилю 50-х, тогда как Ив. Ив. Октябрев образца 2009 г. продолжает быть конгениальным 50-м гг. — при том что, как ни хули режим, но ставить знак равенства между 2009-м и 1954 гг. довольно затруднительно. Это не говоря о том, что иное дело — параллельная полировка, иное дело — параллельное одичание. 1953 г. — такая отправная точка, от которой даже и естественно было восходить к большей взаимной элегантности. Даже если допустить, что с начала века власть в России пошла в резкое одичание, ее-то оппонентам, от власти отчужденным, вроде бы не подобает дичать параллельными, если не опережающими темпами, приходя к творческому уровню тех давних людей со сложной судьбой.

Не подобает как потому, что они носители свободы и демократических ценностей, так и потому, что у людей со сложной судьбой, повидавших и 30-е гг., и многое иное, было если не оправдание, то объяснение их ожесточенности. Какой меркой ни мерь, у нынешних одичавших людей ничего подобного тому опыту не было и быть не могло. Явно непропорциональное применение ненависти, приводящее к глубокой эзотеричности сознания и убивающее всякую агитацию. Покуда действует эта затягивающая воронка ненависти, микросообщество останется микросообществом, остальное же общество продолжит жить, как если бы столь непропорциональных людей не было вовсе.