Часть мундира

Антон Долин
18 мая 2009, 00:00

На 62-м Каннском кинофестивале Россию представляет женщина-милиционер

За последние годы все выучили: участие в Каннском фестивале — вопрос национального престижа. В этом году наших в конкурсе нет. Пришлось смириться — в самом деле, не так много в России режиссеров, способных стать в один ряд с нынешними конкурсантами Ларсом фон Триером, Квентином Тарантино, Педро Альмодоваром или Михаэлем Ханеке. В параллельном «Особом взгляде» присутствует Павел Лунгин с «Царем», красочным эпосом об Иване Грозном и митрополите Филиппе, — тут все понятно, Лунгин в Каннах бывал не раз, за «Такси-блюз» и «Свадьбу» даже получал награды. А откуда этот вылез? Николай Хомерики — и фамилия странная, и возраст едва за тридцать, и публика наша его плохо знает, а в Каннах уже третий раз! «Сказка про темноту», второй полнометражный фильм Хомерики, участвует в фестивале наравне с «Царем» — там же, в «Особом взгляде», показывали его дебютный «977», а чуть раньше наградили дипломом короткометражку «Вдвоем», представленную в программе «Синефондасьон». Столь внушительного каннского стажа нет и у самых именитых российских режиссеров. За что такая честь?

Недоброжелатели вспомнят, что мастерству Хомерики учился во французской киношколе La Femis, а потом успел поработать ассистентом культового режиссера Филиппа Гарреля. Однако ведь не каждый выпускник этого престижного вуза попадает в Канны, да и сам Гаррель там бывал весьма редко, а в последний раз его освистали. В отличие от Хомерики, которому аплодировали.

Забывать про La Femis тем не менее тоже не стоит. Несмотря на имидж раздолбая, который даже «Камера!» и «Снято!» громко прокричать не в состоянии, Хомерики один из очень немногих режиссеров, способных снимать по-европейски: ненавязчиво, но внятно, без русской размашистости и бравурности. При этом снимает он именно о том, что интереснее всего Европе, — о реальной сегодняшней России. Понемногу формируется элитный клуб молодых кинематографистов, сочетающих два этих ценных качества: Бакур Бакурадзе и Валерия Гай-Германика, представлявшие Россию в прошлогодних Каннах, Алексей Герман-младший, получивший два приза в Венеции. А еще сценарист Александр Родионов, писавший для Гай-Германики и Бориса Хлебникова («Свободное плавание» побывало в Венеции, «Сумасшедшая помощь» — в Берлине), и оператор Алишер Хамидходжаев: он снимал «4», «977», сразу два фильма из программы Канн-2008 («Тюльпан» и «Все умрут, а я останусь»), «Бумажного солдата», за которого получил специально учрежденный по такому случаю технический приз в Венеции. В «Сказке про темноту» — точные, парадоксальные, сочетающие поэзию с нецензурной бранью диалоги Родионова и уникальная камера Хамидходжаева, способного вдруг выцепить неповторимую деталь из мнимо-документального хаоса.

Но все вышеперечисленное — тактико-технические характеристики, не более. А ведь «Сказка про темноту» не просто кино, удачно удовлетворяющее всем невысказанным требованиям каннского оргкомитета. Это отличный фильм о самом-самом важном персонаже постсоветского кино: милиционере. Крайние полюса в истории вопроса обозначили Кира Муратова в «Чувствительном милиционере», где страж порядка оказывался носителем трогательной, неофициозной гуманности, и Алексей Балабанов в «Грузе 200», где человек в погонах и фуражке воплощал собой властную вертикаль в самом жутком ее обличье. Над загадкой милиционера бьются и телевизионщики, бесконечно блуждающие по улицам разбитых фонарей, и интеллектуалы — из последних удачных попыток вскрыть образ вспоминается «Кремень» Алексея Мизгирева. Никто тем не менее не догадался до сих пор сделать то, что удалось Хомерики — снять фильм о любви с ментом в главной роли. Причем мент — женского пола.

Этот фильм — портрет темноты, в которой мы пребываем

В начале «Сказки про темноту» сотрудница детской комнаты милиции города Владивостока, носящая ангельское имя Геля, — типичная чувствительная милиционерша: забитых родителями деток из неблагополучных семей кормит мороженым и катает на аттракционах в местном парке развлечений. Один из них в ответ на слащавое «ты мое солнышко-золотце-рыбонька» хладнокровно посылает заботливую тетю забористым матом (увы, каннские зрители должны будут удовольствоваться невыразительным титром «old cunt» — эх, далеко английскому языку до русского). Тетя реагирует неожиданным образом: не озлобляется, не смиряется, не рыдает в углу, а задумывается: может, мальчик прав? Красивая, молодая, одинокая, она без аппетита жует по утрам яичницу, а потом, напялив китель, отправляется на работу. В свободное время ходит на танцы, где ей никогда не достается партнера. Сколько можно? Геля решает забыть о социальной ответственности, как Хомерики — об обязательном для фестивального кино общественном пафосе, и отправляется на поиски неведомого счастья. То бишь мужика.

Трагикомические авантюры Гели сводят ее с тремя бойфрендами. Сперва — обитатель низов, кавказец из овощной палатки, воспринимающий свою щетину как основной признак мужественности и не снимающий кепки даже в постели с женщиной. Потом — равный по положению: лысый и пузатый флегматик-оперуполномоченный, отношения с которым сводятся к традиционным русским заменителям секса: неразборчивому матерному диалогу и совместному распитию водки. Наконец, персона из высших сфер, предприниматель и поэт-самоучка, разъезжающий по улицам в белом кабриолете. Ему Геля для низменных целей не нужна, он любуется девушкой, как художник моделью, но и ей с того — ни тепла, ни прибыли.

В пересказе может показаться, будто героиня этой мелодрамы лишь случайно числится милиционером; штука в том, что именно проклятая профессия не позволяет ей расслабиться, превратиться из функции — мундира, возбуждающего одних и пугающего других, — в женщину. Она лишь придаток к метафизическому образу милиционера. Единственная любовь, которую ей суждено испытать, — нежность камеры, влюбленной в героиню Алисы Хазановой, фиксирующей ее трогательную пластику, любующейся естественностью и простотой этой актрисы-модели (в прошлом балерины).

Обаяние манеры Хомерики — в ее ненавязчивости, необязательности. Не называя вещи своими именами, он избегает очевидных символов и метафор, предпочитая высшую математику как бы небрежного и достоверного в этой небрежности изображения: цифра (например, 977) задана, а что она значит — пойди догадайся. В демократичном пространстве бытовой поэзии жуткие новостройки Владивостока гармонично сочетаются с живописными океанскими просторами, Розенбаум звучит не хуже Галича, а Хазанова — красотка с задумчивым взглядом — куда натуральнее выглядит в форме младшего сержанта, чем в штатских шмотках. Хомерики то ли не желает, то ли попросту не умеет строить линейную сюжетную структуру с экспозицией, кульминацией и развязкой. Структура фильма циркулярная, события и персонажи движутся по кругу, финал при желании можно приклеить к началу и крутить в режиме нон-стоп. На любом месте останови — и получишь узнаваемый фотографический портрет той темноты, в которой так или иначе пребываем мы все. Включая милиционеров.