Пионерская правда

Максим Соколов
8 июня 2009, 00:00

Деструкция эмигрантского образа в русском сознании приобретает по мере продолжения все новые черты. От пиетета двадцатилетней давности, когда в столичных салонах на бывшего соотечественника звали, как на стерлядь, граждане довольно быстро пришли отчасти к равнодушию — когда меня не трогают, то какое мне, собственно, дело, у кого какой паспорт, отчасти к раздражению — в тех случаях, когда обладатель иностранного паспорта начинал злоупотреблять учительными речами.

Эволюция естественная, ибо восторг, зависть, любопытство, связанные с тем, что можно быть русским и при этом свободно ездить по миру, органично чувствовать себя в разных великих столицах, иметь СКВ и кредитные карты, вольно рассуждать на разные темы, смотреть и читать чего хочешь etc., довольно быстро развеялись: в большей или меньшей мере все это стало доступно и русским, живущим в метрополии. Имущественные преграды, конечно, работают. Впрочем, где они не работают? В той же блаженной Португалии, сугубо и трегубо воспетой, великая ли доля народа свободно туда-сюда разъезжает? Бедность — она хоть в России, хоть в Лузитании бедность. Да и звали, как на стерлядь, по причинам не имущественным, а чтобы увидеть, как можно быть русским и свободным. С распространением такого уровня свободы также и на автохтонов интерес к стерляди был утрачен. Что до поучений, то самозваный наставник, который, полагая, что теперь и в городе Богдан, и в селе Селифан, на этом основании усиленно бабачит и тычет — тут довольно простой психологии, ибо непрошеных советчиков, а наипаче непрошеных прогрессоров не любят нигде, в том числе и в России.

Однако и равнодушие, и раздражение, носящие, повторимся, вполне общечеловеческий характер, порой сменяются новым словом во взаимоотношениях метрополии и диаспоры. Вместо гнева и пристрастия — всего лишь недоуменное «Позвольте, но как же он служил в очистке?». В смысле «служит». Претензия тут ничуть не к враждебности (ее может вовсе и не быть, да и сильный, умный враг будет вызывать если не уважение, то уж никак не вопросы насчет очистки), особо даже и не к учительности (разве лишь в том смысле, что иной человек в силу своих способностей не в состоянии ничему научить даже алчущего поучений. Тем более — отнюдь не алчущего). Тут недоумение, вызванное отсутствием всякой силы. Считать русских морлоками или не считать — вопрос отдельный, однако напомним, что благостно-умильные элои из уэллсовской «Машины времени» (прообраз идеального общеевропейца) вызвали неоднозначное отношение даже у ничуть не морлока, а всего лишь викторианского англичанина. Такого рода бывшие соотечественники, а ныне элои или даже не совсем элои, а просто никакие, вызывают недоумение, порожденное сшибкой между наблюдаемой картиной и вековечными культурными переживаниями, связанными со словом «изгнание». Хоть недобровольное, хоть и добровольное.

Невольное уважение, понимание, что тут совсем особенный жизненный опыт, основывалось на очевидном. «Изгнание из племени ведь уже было ссылкой. Соображено было рано, как трудно человеку существовать оторванному от привычного окружения и места. Все не то, все не так и не ладится, все временное, не настоящее, даже если зелено вокруг, а не вечная мерзлота». О том, что такое изгнание с участием государства, что же и объяснять. Это был данный нам в ощущениях весь русский (да и не только русский) XX век. Возможность лишь во сне увидеть места, где когда-то родился, жил и любил, есть испытание тягчайшее, либо ломающее, либо изменяющее душу («Так тяжкий млат, дробя стекло etc.»), но в любом случае не бесследное.

Вдобавок к тому главному ограничению политической эмиграции (а у нас она вся в XX веке volens-nolens попадала в политическую), что возвращение домой не сулит ничего доброго, вспомним и о тяготах, испытываемых в стране-мачехе, которая считала более чем достаточным благодеянием уже само дозволение проживать чужаку на своей территории. Прочие же блага извольте добывать сами, что же насчет различных ограничений и ущемлений, крайне затрудняющих добывание благ, так вас сюда никто насильно не тащил. Оставим русскую тему, но и описание быта немецкой эмиграции в Париже 30-х гг. создает впечатление, будто речь идет не о тогдашних Бертольдах и Гансах, а о нынешних Махмудах и Джамшидах в нынешней Москве.

Разумеется, оставалась еще страна неограниченных возможностей, где в дорузвельтовскую эпоху собес отсутствовал как таковой и пришелец мог ковать свое счастье на общих основаниях, но ведь и равенство в отчаянной struggle for life — тоже не масло сливочное. Автор этих строк проникся глубочайшим уважением к той старинной, XIX века нации эмигрантов, когда посмотрел в Немецком музее г. Мюнхена исполненный в натуральную величину макет трюма, в котором где-то около 1850 г. эмигранты длили свой месячный путь от Гамбурга до Нью-Йорка. Справка извещала, что в отдельные годы смертность в пути достигала 50%. Лучше, чем на рабовладельческих кораблях XVIII века, но не сильно. Трюм показывал всю пионерскую правду, которая заключалась в том, что пионеры, эмигранты тож, могли отличаться какими угодно прочими качествами, но в смысле воли, мужества, выносливости это были совершенно отборные люди — неотборные выпадали в осадок. Нацию, составленную из таких людей, можно не любить, но нельзя не уважать, а уж вопрос «Позвольте, как же они служили в очистке?» не возникает в принципе. Могли служить везде.

Что-то, положим, менялось к лучшему, но все равно вплоть до совсем недавнего времени эмиграция сопровождалась тем, что называется rites de passage, то есть таким экзистенциальным «чтоб жизнь медом не показалась», после которого прошедший испытание поневоле приобретал новое знание и переходил в новое бытийное качество.

Затем настала эпоха гуманности и глобализации, не для всех, но для многих rites de passage упразднившая. Что, с одной стороны, делает честь милосердию нашего времени, но, с другой стороны, приобретение экзистенциального знания отменяет. Никакой пионерской правды бывший соотечественник более не несет. Мы же по инерции это еще не успели осознать и, по инерции презюмируя наличие пионерской правды, задаем глупые вопросы насчет очистки.