Атлантида конструктивизма

Анна Савкина
15 июня 2009, 00:00

Скоро в Москве могут бесследно исчезнуть почти все жилые районы 1920-х годов: памятники советской культуры ценятся меньше, чем метры столичной земли

За последние десять-пятнадцать лет Москва потеряла несколько сотен памятников архитектуры и истории. И процесс этот, отчасти естественный, но, по большому счету, стимулированный годами бурного экономического роста, не в силах остановить даже финансовый кризис. Существенно проредив культурные слои XVIII-XIX веков, московские чиновники взялись за памятники конструктивизма — районы, построенные для рабочих во второй половине 20-х годов прошлого века.

В Москве насчитывается 26 рабочих поселков. Большинство из них еще совсем недавно имели охранный статус выявленных культурных памятников, присвоенный Комитетом по сохранению культурного наследия города Москвы (Москомнаследие) в 2002-м и 2008 годах. Однако, похоже, сейчас за сохранность этих объектов отвечать никто не может. То же Москомнаследие в феврале 2009 года вывело из-под охраны жилые комплексы в центре Москвы. Одновременно правительство города подписало документы на снос части поселка в районе Преображенского поля в следующем году.

Решение по остальным поселкам сейчас рассматривается на уровне главного архитектора города, однако, судя по всему, оно не будет принято в пользу сохранения анклавов советского жилого авангарда. В ходе круглого стола, посвященного проблемам охраны постройки 20–30-х годов, который прошел недавно по инициативе Московского архитектурного института (МАРХИ) и Римского университета La Sapienza, заведующая сектором советской архитектуры Москомнаследия Наталья Голубкова призналась, что пока принято решение о сохранении рабочих поселков в очень небольшом масштабе.

Образцовые дома для пролетариата

Различные течения советского авангарда: конструктивизм, функционализм, постконструктивизм — в России обычно называют архитектурой элитарной. Мол, эстетическая ценность башен Кремля или барочных завитков понятны любому обывателю, а горизонтальные ленты оконного остекления и игра объемов в домах-коммунах доступны пониманию лишь узкого круга ценителей и специалистов. Звучит это парадоксально: ведь в начале века именно функциональная конструктивистская архитектура считалась самой современной и массовой. Она символизировала вступление человечества в новую эпоху модернизма: чистые формы, динамичное движение, механизированная работа и здоровые условия жизни. Во всем мире первенство в самых смелых экспериментах с формой и функцией зданий отдается как раз советским архитекторам.

В ряду конструктивистских построек архитектура рабочих поселков далеко не самая авангардная, однако она представляет собой очень интересный феномен приспособления принципов конструктивизма — игры с формами и объемами, когда здание воспринимается как отдельно стоящая скульптура, — к формированию цельной городской среды. В частности, рабочие поселки в свое время стали самым прогрессивным решением проблемы массового, «доступного социального», как сейчас принято говорить, жилья. Предполагалось, что рабочие будут жить в отдельных квартирах, окруженных всей необходимой инфраструктурой: школа, клуб, поликлиника и благоустроенный двор. Архитекторы посчитали максимальную плотность застройки при малой этажности с соблюдением норм инсоляции и вентиляции. Квартиры были ориентированы по сторонам света: на южные стороны попадали спальни и гостиные, на северные — ванные комнаты, кухни и лестничные клетки. Для каждого поселка был сделан индивидуальный архитектурно-планировочный проект — поселки должны были стать хоть и массовым, но не типовым жильем. Так на месте промышленных, застроенных бараками окраин появилось образцовое жилье для интеллигенции и рабочих.

Уже к началу 1930-х архитекторов-конструктивистов ошельмовали, архитектурные эксперименты уступили место возродившейся классике. Строительство стало дороже, идея доступного массового отдельного жилья утонула в множившихся коммуналках.

Островки стареющего авангарда

У Москвы сменилось несколько архитектурных лиц: хорошо считываемые сегодня «сталинки», затем «хрущевки», потом архитектурный гигантизм брежневской эпохи. В общем-то, даже новейший «лужковский» стиль легко узнаваем. На всем этом пестром фоне рабочие поселки 1920-х выглядят памятниками Москвы, которой так и не случилось, чудными островами, городами в городе: со сложными асимметричными планами, уютными дворами, малой этажностью и чередой подчеркнуто острых или скругленных углов. Сегодня это тихие кварталы на периферии центральных районов: Нижняя Пресня, Дубровка, Дангауэровка, Хавско-Шаболовский жилой комплекс и еще два десятка районов.

Пока на Западе советский опыт строительства конструктивистских поселков изучают в университетах, здесь им угрожает исчезновение. Основной аргумент сторонников сноса — аварийное состояние. Это правда, но лишь отчасти. «Говорят, что рабочие поселки — это ветхое жилье. Ничего подобного. Многие дома строились из очень качественных материалов, потому что это был передовой социальный заказ. Например, стены во многих домах метровой толщины без всяких пустот, они сделаны из хорошего кирпича еще из дореволюционных запасов», — говорит хранитель фонда «Русский авангард» Марианна Евстратова.

Это, впрочем, не отменяет того факта, что в ряде ветшающих построек назрела масса проблем. «В поселках есть как коммуналки с перегородками из камыша, так и отличные просторные квартиры. Где-то жители сами проводили ремонт. В комплексе на Колодезной улице вообще была серьезная реконструкция в семидесятые годы. Нельзя все поселки оптом подписывать как под снос, так и под реконструкцию. Для каждого нужно искать свое решение, а у Москомнаследия просто нет для этого ресурсов», — говорит куратор проекта «Москонструкт» Николай Васильев. Даже в пределах одного поселка можно найти совершенно разные дома: с одного клочьями облетает штукатурка, а по углам змеится плесень — ремонт здесь не проводился с момента постройки; в другом жильцы обновили штукатурку, централизованно заменили все окна, покрасили и живут в отремонтированных квартирах.

Что немцу хорошо, русскому мимо

Советские рабочие поселки, конечно, уникальны, однако за рубежом имеются примеры удачной реставрации такого наследия при сохранении всех жилых функций. В Германии в 20–30-е годы тоже строили социальные кварталы для рабочих — зидлунги. После научной реставрации шесть из них в июне 2008 года были включены в список мирового наследия ЮНЕСКО. Дотошные немцы на капремонте не остановились — они провели полную реставрацию, что для жилых объектов делается крайне редко. «В восьмидесятые, прежде чем начинать реставрацию, мы тщательно изучили все наследие этого периода, нашли первичную документацию, которая позволила вернуть всем поселкам их первоначальный вид», — рассказал Ульрих Боргерт, архитектор немецкого архитектурного бюро Winfried Brenne Architekten, занимавшегося восстановлением поселков. Причем инициатива исходила как от Берлинского бюро по охране культурного наследия, так и от самих обитателей поселков. По словам г-на Боргерта, «жители, объединенные в ассоциации и кооперативы, создали несколько фондов восстановления рабочих поселков. Основная часть финансирования шла от них, за исключением небольшой доли бюджетных средств, потраченных на подготовку документации». Естественно, все жители обновленных поселков остались при своей собственности. Более того, архитекторы устроили так, что людям даже не пришлось уезжать на время работ.

Москвичи тоже могли бы взяться за ремонт сами — благо, согласно опросам, проведенным студентами МАРХИ в марте этого года, примерно половина респондентов знает, что их дома представляют собой культурную и архитектурную ценность. Не меньше людей знают и то, что их домам нужен капитальный ремонт. Но в российских реалиях достаточно строгий охранный статус делает даже простой ремонт проблематичным, а отсутствие статуса означает, что за жителей все уже решено. Компромиссный вариант, который позволял бы провести частично реконструкцию, а частично реставрацию, попытались было в прошлом году придумать в Институте генплана по запросу Москомнаследия. В результате даже возникла подробная концепция сохранения рабочих поселков с фиксацией разных степеней защиты, однако к ее реализации никто так и не приступил.

«В немецком законодательстве нет понятий “реставрация” или “реконструкция”, есть просто сохранение памятника, — говорит Ульрих Боргерт, — что по факту означает реставрацию с использованием аутентичных материалов. Только если что-то восстановить невозможно, как, например, оконные переплеты, эти компоненты можно реконструировать». В российском законодательстве два эти понятия тоже не разграничены, что на деле обычно означает полную свободу застройщиков вплоть до сноса памятников и возведения на их месте новоделов, якобы аналогичных утраченным. Для западных архитекторов такая практика нонсенс; если попробовать выяснить их отношение к такому «сохранению» наследия, они вряд ли поймут, о чем вообще идет речь. В России строительство муляжей — дело обычное: ведь на новом строительстве инвестор может заработать больше.

Дело рук утопающих

Вариант реставрации и ремонта за счет бюджетных средств выглядит малореальным — на культурные памятники у московских чиновников вечно нет денег. И любви к этому историческому пласту архитектуры тоже не наблюдается. В этом смысле вполне показательно предложение префекта Центрального административного округа Москвы Алексея Александрова: «Давайте сохраним по одному дому из каждой серии в качестве памятника, а рядом построим новые современные дома, в которых москвичи не будут чувствовать себя отшельниками на заброшенном острове посреди мегаполиса». Для районов, ценных в основном своей планировкой, игрой объемов, решение убийственное. Все равно что для «сохранения» автомобиля законсервировать его руль или колесную пару. Например, если в 2010 году, как заявлено, снесут половину ансамбля Преображенского поселка работы известного архитектора-конструктивиста Ивана Николаева, от ценного планировочного решения ничего не останется. Вторую половину, которая пока еще является памятником, можно будет вывести из-под охраны и демонтировать как рядовую постройку.

Чтобы сохранить островки рабочих поселков, остаются всего две весьма призрачные возможности. Во-первых, если, как в Германии, жильцы сами проявят инициативу и позовут реставраторов. Во-вторых, если будет найдено экономическое обоснование научной реставрации жилых комплексов 1920-х. «Вопросы сохранения рабочих поселений лежат исключено в плоскости консервации культурной ценности для государства. Это не бизнес-проект», — считает Ульрих Боргерт. Однако декан факультета городского и территориального планирования Римского университета La Sapienza Лучио Карбонара, напротив, уверен, что без экономического фактора проблему не решить. Выступая на круглом столе в защиту советских построек 1920-х годов, он рассказал о готовности привлекать специалистов и звезд мировой архитектуры, например Ренцо Пьяно, чтобы сделать проекты реставрации и реконструкции советского архитектурного наследия экономически выгодными. Ответить на его порыв пока некому.

Если запрос на качественную новую архитектуру в России в последние годы начал формироваться, то до осмысления уже накопленного наследия дело так и не дошло. Как настоящий азиатский мегаполис, Москва развивается, пожирая собственное пространство. Если этот процесс не будет контролироваться, то круг никогда не разомкнется, город будет строиться и разрушаться снова и снова. Чем дальше, тем быстрее — на манер современной одежды модных бюджетных марок, которая шьется на один сезон, чтобы в следующем ее можно было выкинуть и купить новую.