Груз 70

Александр Гаррос
29 июня 2009, 00:00

Второй том проекта «Намедни», посвященный семидесятым, показывает брежневское «золотое десятилетие» приятно-убедительно… а перечень совершенных в нем фатальных просчетов — неприятно актуально

«Негласный общественный договор послесталинского СССР делал советскую власть легитимной при двух условиях: стабильны основные цены и “лишь бы не было войны”. Короткое страшное слово, произносимое людьми про Афганистан, означает начало внутриполитического кризиса. Убедить в необходимости войны невозможно: никакого “интернационального долга” население за собой не чувствует и отдавать его власти не намерено».

Махнув весной телевизионным крылом «Птицы-Гоголя», в книжном формате Леонид Парфенов продолжает — не прошло буквально и полугода после шумного успеха первого тома, — ревизию четырех предыдущих десятилетий.

Те, кого в «Нашей эре. 1961–1970» покоробило явное преобладание «пошлостей» («Вяжем сами», «Москвич-412») над «вехами» («Ввод войск в Чехословакию»), поморщатся и сейчас: среди «282 феноменов» семидесятых пассажи вроде процитированного («Афган», 1980) численно пасуют перед «Макси и миди» или «Стенкой» (не той, к которой прислоняют, а, к примеру, «югославской, отделанной шпоном с вишневым оттенком»).

Велик соблазн записать Парфенова если не в искренние мастурбаторы на уютную имперскость позднего СССР (тут даже ярых недоброжелателей смущают слишком явные парфеновские талант и вкус), то в циничные манипуляторы общественной модой. Многие и записывают — в один ряд с симачевскими «олимпийками» и прочими моментами эротической смычки гламура с официозом. Однако зря.

Написанные иронично и лаконично, проиллюстрированные богато, сверстанные с любовным перфекционизмом, парфеновские каталоги советской жизни внешне подогнаны под все фильтры масскульта (легкость игровой, игривой даже подачи; упор на визуальность; дробность — из уважения к дискретности массового восприятия) — но сущностно эти фильтры обходят. Глянец — да; но совсем не гламур, подразумевающий конгениальное форме игрушечно-самодовольное содержание. Скорее уж Парфенов изобрел гениальный (иронические кавычки для сбития пафоса — в уме) способ рассказывать новейшую историю на языке поп-культуры — всерьез.

Тут, безусловно, очень важно, что Парфенов — «человек из ящика». Телевидение времен рынка и рейтинга — формат по определению антиинтеллектуальный. Передачу нельзя перечитать; а вот канал легко переключить. И, значит, умность и сложность транслируемого с экрана не должна превышать средней зрительской способности к восприятию в «онлайн-режиме». Многослойность с многословностью исключаются, потому что они, конечно, «загруз»; бойкость и броскость приветствуются — вот только они обычно еще и глупость. Это практически закон природы; единственный вариант его перехитрить требует почти дзенского умения работать с пустотой. Искусство делать телевидение умным есть искусство точно подобранных фактур и точечно расставленных акцентов; искусство вместо дидактического мессиджа обходиться точными точками, а мессидж чтобы возникал словно сам собою, не «грузя» ленивого ума, но провоцируя ум неленивый; словом — искусство монтажа. И вот им-то Парфенов владеет вполне — не только в эфире.

Реальная ценность невозмутимого авторского слалома — от импортной «Есении» к домодельным «Пиратам ХХ века», от «Песняров» к «вражьим голосам», от триумфа Пугачевой к похоронам Высоцкого — в том, что прочерченная кривая в итоге подозрительно похожа на действительную кардиограмму советского общества и с удручающей легкостью прочерчивается дальше, в общество постсоветское.

Обычно история понимается как история элит. Официально апробированных — в школьном учебнике; альтернативных, тайных — в трактатах конспирологов. Парфенов, имея понятное преимущество над своими персонажами — знание последствий и представление о «закулисе» причин, — пользуется им очень дозированно. Его история, принципиально лишенная и секретного, и мистического измерения, — это именно история через призму большинства: тех, для кого выпуск «Жигулей» субъективно поважней будет геополитических шахмат сверхдержав.

Такой подход — профанический, популистский — обнаруживает неожиданную эффективность: в конце концов, «большинство», рабочее тело Истории, структурируясь тем или иным способом, и составляет «общество».

Парфеновский комплект «феноменов» за два десятилетия (60-е и 70-е) подтверждает: общество в СССР — было, пусть ущербное, жестко отредактированное государством; субститутом среднего класса в нем являлась интеллигенция в максимально широком (от научных и творческих элит до учителей, врачей и мэнээсов) понимании: по крайней мере, именно она нуждалась в том регулярном пересмотре баланса стабильности и свободы, за который в иных временах и краях отвечает средний класс; и хотя западная дефиниция «гражданское» к этому обществу едва ли применима, какой-никакой договор в неравном диалоге с властью тоже был. Вот только его протоколы функционировали все хуже и хуже — синхронно (и в прямой двусторонней связи) с движением советской империи от пика к упадку.

Ширящийся разрыв между глобальными амбициями и фактической провинциализацией; незаметная подсадка на нефтяную иглу, до поры позволяющая закрывать глаза на тот факт, что страна безуспешно пытается завершить индустриальный цикл — а конкуренты уже в постиндустриальном; самоизоляция за ядерным щитом, порождающая богатую эндемическую культуру, но не дающая осознать, что модернизационная гонка, в отличие от гонки вооружений, проиграна уже безнадежно; отключенные социальные лифты, ничтожная вертикальная мобильность — и снижающаяся горизонтальная…

Право, все это глядится даже чересчур актуально — так что парфеновский тезис о 70-х как «явной античности державного ренессанса 2000-х» трудновато оспорить.

Часть третья — про 80-е — ожидается через полгода.

И не хочется, чтобы монтажный стык с 2010-ми задним числом оказался так же точен.