Умер Василий Аксенов

13 июля 2009, 00:00

Москва и мир простились с Василием Аксеновым — одним из самых значимых русских писателей последнего полувека. Его уход на 77-м году жизни не назовешь, как ни крути, неожиданным — даже для родных и друзей: Василий Павлович с января 2008-го, когда инсульт настиг его за рулем автомобиля, находился в больнице и в сознание не приходил. Тем важнее острое чувство потери, испытываемое тысячами и тысячами «просто читателей», не знавших Аксенова лично; тем понятнее, какое место Аксенов занимал — да и будет занимать — в отечественном культурном и духовном пространстве.

Об этом, каждый на свой лад, говорили его друзья и коллеги — от Евтушенко и Вознесенского до Кабакова и Ерофеева — в минувший четверг на прощании в ЦДЛ. Говорили о том, что личная утрата здесь сравнялась с общей. Ведь Аксенов — сын репрессированных в 37-м родителей, энергичнейший юный форвард вздохнувших свободнее 50-х, плейбой-западник, лидер литературы 60-х, лучший неофициозный, а потом и полузапретный писатель 70-х, эмигрант 80-х, триумфальный возвращенец 90-х, мэтр «нулевых» — был «зеркалом времени». Именно он произвел важнейшую стилистическую революцию в русской прозе в последние десятилетия. Именно он стал не только голосом, но и одной из самых значимых фигур поколения шестидесятников — а равно повлиял на две, как минимум, следующих генерации.

Что ж, все правда. «Звездный билет», «Коллеги», «Апельсины из Марокко» и впрямь не просто выразили дух советских шестидесятников — но и создали его, показав первому хоть и поротому, но не расстрелянному советскому поколению его идеальный и очень соблазнительный облик: облик людей, вдохнувших свободы — и ощутивших в себе силу охватить, закрутить в творческом джазовом водовороте весь мир. «Ожог» и «Остров Крым» не только зафиксировали горечь поражения этого идеалистического порыва в прямом столкновении с советской реальностью, но и предъявили действенные рецепты сохранения энергии идеализма вопреки всему, сбережения внутренней свободы, отстаивания своей вольной весны наперекор заморозкам. И роль стилистического революционера была: не открой Аксенов новые измерения живого великорусского языка — иной (и куда более блеклой) сложилась бы последующая отечественная проза.

И роль мэтра, чьи поздние вещи («Москва-ква-ква», «Вольтерьянцы и вольтерьянки», «Редкие земли») приняты далеко не всеми, но чей авторитет несомненен, игралась Аксеновым без пафоса и со вкусом…