В СССР секса не было

Максим Соколов
17 августа 2009, 00:00

В ходе интернет-беседы с трудящимися выпускник классического отделения филфака МГУ, а ныне кельнский профессор (не забывающий, впрочем, и о России) Г. Ч. Гусейнов благожелательно и понятно отвечал на вопросы, что происходит с русским языком. Была, однако же, в беседе некоторая странность. Когда речь заходила о нормировании языковой практики, профессор, весьма негативно относясь к такому нормированию, однозначно связывал его с советским прошлым: «В основе и языкознания, и преподавания языка десятилетиями лежит представление о норме как об эталоне, единственно правильном варианте, и обо всех остальных вариантах как об искажении этой нормы... Приводились сомнительные доводы: мол, мы говорим о норме литературного языка, а не о каком-то там узусе малограмотной толпы. Это в народном-то рабоче-крестьянском государстве. Но мы-то знаем, что литературный язык ХХ века складывался в условиях цензурного зажима и разбоя». А в результате «за советский век его (русского языка. — М. С.) носителей отучили как следует думать, писать и говорить на этом необычайно богатом языке».

Из чего можно сделать вывод, что строго нормативное и даже во многом пуристическое регулирование публичной речи, осуществляемое государственными институтами, есть родимое пятно советского строя. Это при том, что Французская академия, учрежденная Ришелье в 1635 г., итальянская Академия делла Круска (дословно — «Академия отрубей», т. е. очищающая язык от грубого сора), учрежденная и вовсе в 1583 г., принцип академика К. Вожла насчет bon usage двора и высшего круга дворянства, сводящийся «к очищению и нормализации языка, к языковому пуризму» — об этом говорится в классическом учебнике проф. А. А. Реформатского «Введение в языковедение», предназначенном для первого семестра первого курса филфака: уж там правы были Вожла и Ришелье или не правы, но придумано все было и практиковалось задолго до Ленина-Сталина и даже до Маркса-Энгельса. Первого президента Российской академии кн. Е. Р. Дашкову, записавшую в уставе, что академия «долженствует иметь предметом своим вычищение и обогащение российского языка, общее установление употребления слов оного, свойственное оному витийство и стихотворение», тоже трудно обвинить в коммунизме.

Действительно, англосаксонская практика тут несколько отличалась от континентальной, но Россия-СССР веками и вплоть до совсем последнего времени в своих заимствованиях ориентировалась именно на континентальную Европу. Когда чего не было у англосаксов, из того никак не следует, что перед нами советское новшество.

К самим принципам языкового нормативизма (равно как и к различным другим культурным и социальным принципам) можно относиться как угодно, но нельзя сводить историю не нравящихся нам принципов исключительно к периоду их советского бытования — между тем это происходит постоянно. В дискуссиях о народном просвещении советская образовательная система предполагается устроенной то ли еще Лениным, то ли все-таки Сталиным, но в любом случае ее очевидное восхождение через царскую традицию к немецким гимназиям и университетам (которые были лучшими в мире) вовсе игнорируется. Между тем образец был столь достоин, что даже при всех поправках на советское ухудшение так радостно расставаться с ним вряд ли стоило. И указание на источник могло бы играть какую-то защитительную роль — «Вы, господа хорошие, громите не проклятый совок, как это вам кажется, вы громите великое наследие Европы».

В большинстве случаев тут перед нами добросовестное заблуждение. Коммунисты столько всего наговорили про новую эру в истории человечества, а также столько всего наделали по части уничтожения уклада российской жизни — хватило бы и одной коллективизации, а она была не одна, еще много чего было, — что естественно было явиться воззрению, согласно которому они в пределах одной шестой весь прежний мир разрушили и чего-то своего ни на что не похожего понастроили. Всеобъемлющий красный проект, он же тоталитаризм.

В реальности же никакой всеобъемлющести не существовало самое раннее с начала 30-х гг., с эпохи, что троцкисты именуют сталинским термидором. Одновременное объявление «безбожной пятилетки», по завершении которой «имя бога навсегда будет забыто в СССР», неслыханная лютость мужикоборчества и восстановление хоть на что-то похожей системы образования, равно как и общее тяготение к классицизму (языковой пуризм тоже из времен сталинского термидора), — это весьма противоречивая амальгама, в которой трудно найти единую логику. Разрушать весь привычный строй жизни и при этом учить детей стихам Пушкина, при этом вообще ориентироваться на культурные образцы старой Европы — это своими же руками минировать строящуюся Вавилонскую башню. Дух дышит, где хочет, в русской и мировой культуре, которую частично реабилитировали именно в эти страшные годы, он дышит вольготно; и с такими отступлениями от всех законов строительства башню не построишь. Спустя полвека даже и остатки башенного фундамента обвалились.

Природа такой парадоксальной, а наконец того самоубийственной амальгамы довольно проста. Не было никакого всеобъемлющего красного проекта, потому что культурная его часть отсутствовала. Черными квадратами и супрематическими гробами все пересытились еще в ранние 20-е, больше ничего не было, и традиционная культура взяла свое. А она, покуда жива, роет почище крота истории.

В пору перестройки все дивились на даму из женсовета, заявившую в ходе телемоста с США: «В СССР секса нет». Между тем дама сказала чистую правду. Секса, вынесенного в публичное пространство, в СССР не было. Точно так же, как его не было в США и Европе до 1968 г. Советский Союз дольше консервировался. При оценке культурных, языковых, социальных etc. институтов почившего СССР стоило бы исходить из того, что в немалой своей части это были (понятно, что со следами советского качества) институты Старой Европы, и в любом, конечно, случае — Европы до 1968 г. Когда бы мы задумались, по чему ностальгируют многие наши сограждане — по парткомам и марксизму-ленинизму или по староевропейским культурным установлениям, там окончательно и резко упавшим в 1968 г., а у нас начавшим падать двадцатью годами позже и продолжающим падать, — многое в картине послесоветских нестроений предстало бы перед нами в ином свете.