Повелитель мушек

Наталия Курчатова
16 ноября 2009, 00:00

В новой книге Милорад Павич размышляет о своем месте в современной литературе

Есть мнение, что писателя Милорада Павича, автора такого интеллектуального бестселлера, как «Хазарский словарь», больше нет. Одни полагают, что последней его книгой был роман «Пейзаж, нарисованный чаем», другие таким рубежом считают «Внутреннюю сторону ветра»… В общем, показания расходятся в деталях, но сходятся в одном: из списка ныне действующих писателей Павича можно со спокойной душой исключить.

Тем любопытнее его новая книга «Мушка: Три коротких нелинейных романа о любви». В первом из составляющих ее романов речь идет о восьмидесятилетнем художнике, который перестает существовать для публики. В октябре этого года Павичу, пионеру интерактивности и первопроходцу «балканской моды», которая в 90-е захватила кинематограф и современную музыку, исполнилось 80. Уже быльем поросли времена, когда не существовало лучшего способа завести разговор с интеллигентной барышней, чем поинтересоваться ее мнением о «Хазарском словаре». Павич очень быстро и уверенно вписался в культурный код милой и одухотворенной учености, стал важным элементом интеллигентского бонтона — как бы манерно это ни звучало. Для нескольких поколений его словарь и в прямом и в переносном смысле представлял собой предмет, обязательный для изучения. Летом этого года в Москве появился прижизненный памятник писателю — в большом дворе Библиотеки иностранной литературы, населенном бюстами гениев всех времен и народов, Павич занял место рядом с Джойсом и Фирдоуси.

Как человек и художник, которого, по его собственному признанию, «Бог щедро осыпал милостями», Павич не может не задаваться вопросом о будущем месте своих книг в литературной вселенной; отчасти об этом и его новые «нелинейные романы».

Действительно, предвосхитив аж в 1984 году (тогда «Хазарский словарь» вышел по-сербски) саму структуру распространенного высказывания новой информационной эпохи, сейчас с точки зрения технологии текст писателя выглядит как антикварное авто на фоне шустрых японских машинок. То, что было в нем инновационного, давно развито и растиражировано в миллионах образцов. Создав свой «эпос компьютерной эпохи», этот сербский Гомер уступил авторство народному хору, что декламирует, поет, вопит и самовыражается в интернете почем зря. Предложение читателю дописать финал романа смотрится милым анахронизмом в наше время, когда целые романы с продолжениями пишутся в режиме онлайн коллективом никогда не видевших друг друга авторов или когда читатели на очередном витке сюжета могут решать судьбу героя интернет-голосованием.

В этом смысле показателен образ жены художника из «Мушки» — будучи моложе его в два раза, она придумывает проект, где «редактирует», то есть словно пишет заново, «от себя» произведения других авторов. Подобное «присвоение» чужого произведения тоже далеко не новость. Еще Дюшан пририсовал Моне Лизе усики, но каково автору при жизни чувствовать себя «присвоенным»? Хорошо еще если обойдется усиками…

Надо сказать, о подобных вещах Павич размышляет, не изменяя себе, то есть взвешивая на ладони разнообразные подходы и возможности. С одной стороны — поэтичная меланхолия стареющего художника, с другой — обескураженность и обида его молодой жены на «присвоенную» ее двойником «мушку» над верхней губой. Здесь нельзя отказать писателю в тонкой иронии: того, кто когда-то первым использовал новую технику, в точном соответствии с этой техникой использует следующий автор, и концов в этой ситуации не найти. Лучше и не искать — меньше риска оказаться в нелепом положении на «большой деревне» современной культуры. «Это перестает быть красивым и становится правдой» — так называется одна из глав романа, и именно это, надо думать, происходит с прозой Павича; по крайней мере, с ее «структурной» ипостасью.

Без сожалений пропустив живительную воду новизны между пальцев, писатель тем не менее остается при своих милых сердцу мелочах — стеклянных улитках, самшитовых рощицах, растущих в форме храма. Особая музыка речи и филигранность притч также никуда не денется от Павича; красоту в отличие от правды не так-то просто присвоить.

Возможно, этим и объясняется ущербная доля чистокровной поэзии в современном гипертексте — можно перелицевать сюжет, переосмыслить типаж или образ, даже профанировать чужой опыт, но неделимая вселенная, которой является высказывание поэта, воспроизводится исключительно целиком. Видимо, хитрый лис Павич предвидел это. Иначе почему из двух основных составляющих его творчества одна — инновация, а другая — поэзия? Конструктивное новаторство обеспечило его прозе легкий ход по дорогам новой «сетевой» культуры, а присутствие поэзии в миниатюрах, из которых складываются, как в калейдоскопе, все его вещи, гарантировало невозможность полного присвоения его текста другими. Эти-то выброшенные на берег безликого океана поэтические артефакты, наверное, и есть зерна оригинального дарования, все остальное — сопутствующее остроумие и прозорливость. Если почитать форумы его русских поклонников, становится ясно, за что именно любят Павича: дыхание, строй фразы, настроение — весь этот временами манерный до приторности, но иногда чудесно точный и непосредственный импрессионизм. Игры с картами Таро, ребусами и интер­активностью повышают проницаемость текста, но истинный лазутчик здесь иной — может, и не грандиозный, но подлинный и вполне реальный писатель Милорад Павич, ловец снов, слов и мушек над верхней губой.