На смерть Гайдара

Максим Соколов
21 декабря 2009, 00:00

Когда человек уходит, то даже со всеми поправками на общественное лицемерие (оно же — простейшая цивилизованность, оно же — христианское понимание того, что ушедший сейчас на другом суде) сумма отзывов о новопреставленном позволяет достаточно безошибочно определить его место в истории.

Если о покойном одинаково тепло и прочувствованно отзываются В. В. Путин и М. Б. Ходорковский — а именно так и получилось в день смерти Е. Т. Гайдара, — то либо кто-то отчаянно лицемерит, чего, однако, из обоих соболезновательных текстов никак не видно, либо личность покойного была столь крупна, что это способны согласно признать даже люди, ни в чем другом меж собой согласиться не могущие. Путин и Ходорковский — наиболее разнесенные полярности, в отношении к Гайдару, однако же, сходящиеся. Чуть менее же разнесенных полюсов — например, А. Б. Чубайс и Е. М. Примаков — можно обнаружить в великом количестве. По сути, весь политический класс современной России отдал дань последнего почтения бывшему первому зампреду правительства. При этом характерны отзывы самых партийно непримиримых критиков. Секретарь ЦК КПРФ И. И. Мельников говорит о неизменности коммунистического взгляда, усиленно перемежая эту неизменность оговорками насчет того, что «да, по-человечески». Каковые оговорки прежде нимало не были свойственны коммунистам, иди речь хоть о здравствующих, хоть об усопших. В. В. Жириновский в самой мягчайшей форме помянул былые разногласия, перемежая это всяческими сожалениями, — а нам ли не знать, как Владимир Вольфович умеет выражаться, когда захочет.

Единственным (буквально единственным) исключением оказался отзыв б. советника А. Н. Илларионова, при известии о смерти извлекшего цитату из своей статьи двухлетней давности о том, что Гайдар «минимум на поколение уничтожил политическую и общественную поддержку либералов и демократов». Принадлежи она стороннику более социально ориентированной политики, оно было бы как-то понятно. При жизни Е. Т. Гайдара Г. А. Явлинский неоднократно в таком духе и высказывался — правда, узнав о кончине давнего оппонента, отозвался на нее самыми достойными и человеческими словами. Но когда это звучит из уст А. Н. Илларионова, человека, который критиковал Гайдара как крайнего социалиста и предлагал в качестве образца такие страны, где нет ни пенсий, ни пособий, ни субсидий, а только свободный человек, — можно представить себе, какую поддержку либералов и демократов обеспечила бы реализация идей советника по полной программе, — это уже действительно разве что повод этимологически напомнить, что слова «юродивый» и «уродливый» происходят от одного корня.

Но за вычетом крайних юродств и уродств — а мы все же о вменяемом политическом классе говорим — мы наблюдаем картину, в чем-то подобную той, что явилась два с половиной года назад, когда скончался Б. Н. Ельцин, но только еще более четко выраженную. А именно то, что перед масштабом политической личности склоняются и те, кому и воззрения, и предыстория отношений велит быть непримиримыми к ушедшему. Однако же примиряются, почтительно склоняя голову. Что-то здесь, конечно, просто от воспитания. Сколько бы ни разъясняли, что «de mortuis nil nisi bonum» есть отживший предрассудок, совсем убить в себе культуру не так просто.

Но наряду с культурными переживаниями есть и вполне насущная злоба дня. Уход незаурядной личности дополнительно высвечивает нынешний личностный уровень политики, и контраст производит особо сильное впечатление. Когда в текущей политике в достаточном количестве действуют яркие и харизматичные персоны со всеми признаваемыми качествами ума и воли, значительно проще обвинять Б. Н. Ельцина в волюнтаристских загогулинах, а Е. Т. Гайдара в большевизме (он же — идейная твердость и принципиальность). В сильной политической личности всегда можно найти недостатки.

Иное дело при удручающе безличностном характере политики. В силу целеустремленной ли селекционной работы, общей ли обскурации, при которой даже и в работе мичуринцев нет надобности, но господствующий ныне тип политического функционера — это обезличенное создание без признаков вероисповедания, возраста и пола. Traum aus Celluloid, а равно всеобщее опупсовение. Такое нивелирование имеет, очевидно, свои преимущества — хотя бы в смысле управляемости и полной взаимозаменяемости, но это же порождает не только у сторонних наблюдателей, но и у самих плодов селекции мысль о собственной глубокой ненужности. А также о том, что на одних целлулоидных пупсах никакое дело не построишь. С той же инновацией-модернизацией дело никак не выплясывается еще и потому, что это дело предполагает в качестве условия волю, харизму и убежденность, т. е. большевизм, выражаясь языком критиков Гайдара—Ельцина. В чем в чем, а в большевизме, который понимается таким образом, нынешний верхний класс обвинить никак невозможно. Полное алиби. Благодаря каковому алиби и модернизация идет вперед семимильными шагами.

В принципе тут возможно было бы и идеальное скопчество: «Как ненавистны эти люди, как хочется поскорее от них избавиться», — а если смерть от них избавляет, тем лучше. На эту позицию ныне встала община либертариев, но там уж совсем белые голуби без чуждого примеса. Политический класс как таковой не столь совершенен, и при всем опупсовении в душе что-то шевелится. И совсем не признавать очевидный масштаб ушедшего человека не у всякого получается, и полностью наслаждаться нынешним «без божества, без вдохновенья» — для этого нужно либо быть совсем уж плотским животным, либо пребывать в наиглубочайшей прелести. Средний функционер все же не таков. Наконец, хотя бы и в чисто платоническом смысле, мысли о том, что вовсе без развития это дело добром не кончится, имеют свойство приходить в голову. В результате совсем, казалось бы, упраздненный тип личности получает шанс быть востребованным вновь. Для начала — хотя бы в форме признания масштаба личности, а равно и того, что такие личности вообще бывают нужны, ибо без них история страны навсегда останавливается.