Предмет несостоявшегося разговора

Общественная дискуссия об отмене смертной казни в России закончилась, не успев начаться. Но это лишь подчеркивает те фундаментальные идейные развилки, на которых мы сейчас стоим

Сергей Михайлов из деревни Липовка Архангельской области в 1995 году был приговорен судом к расстрелу. Ему инкриминировали изнасилование и убийство десятилетней девочки. Два года он провел в камере смертников. В 1997 году поймали настоящего убийцу, следствие располагало вещественными доказательствами. Но и после этого дело Михайлова не было пересмотрено. В 1999 году президентская комиссия по помилованию заменила ему смертную казнь 25 годами тюрьмы. Еще через год срок уменьшили до восьми лет, а в 2001 году Михайлова освободили условно-досрочно. Он не реабилитирован до сих пор.

В такой правоприменительной реальности Россия обсуждает вопрос о допустимости смертной казни. То есть, собственно, она его и не обсуждает. Конституционный суд в ноябре постановил, что смертные приговоры выноситься не должны. Он сослался на Протокол № 6 к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающий применение смертной казни в мирное время, который был подписан Россией в 1996 году, но так и не ратифицирован Государственной думой. А также на статью 18 Венской конвенции о праве государственного договора, согласно которой государство не может совершать действия, противоречащие подписанному договору, если не было принято решение об отказе от его ратификации. Юридически все корректно. Но КС не порекомендовал законодателям ни ратифицировать Протокол № 6, ни исключить смертную казнь из числа предусмотренных Уголовным кодексом наказаний. Судьи лишь констатировали, что в России «происходит необратимый процесс, направленный на отмену смертной казни». Другими словами, процесс идет, проблема когда-нибудь рассосется.

Уклончивость Конституционного суда можно понять. С одной стороны, большинство российских граждан поддерживает возобновление вынесения смертных приговоров. По ноябрьским данным Левада-центра, 41% опрошенных выступает в поддержку применения смертной казни в том объеме, в котором она применялась в РФ в начале 1990-х годов (нынешний Уголовный кодекс допускает смертную казнь за убийство с отягчающими обстоятельствами, посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, лица, осуществляющего правосудие или расследование преступления, сотрудника правоохранительных органов, а также за геноцид), а расширение ее применения поддерживает еще 12% опрошенных. По данным ВЦИОМ, сейчас 79% опрошенных оправдывают применение смертной казни к совершившим изнасилование несовершеннолетних, 65% — поддерживают казнь террористов. Большинство наших сограждан поддерживают смертную казнь в отношении наркоторговцев (61%) и сознательных убийц (60%). Разумеется, уровень поддержки смертной казни разнится в разных социальных группах, наиболее высок он среди пожилых жителей мелких и средних городов. По словам специалиста Левада-центра Дениса Волкова, даже сторонники смертной казни не питают особых иллюзий относительно качества нашей правоохранительной системы. Но тем не менее в глазах властей отмена этой меры наказания — шаг непопулярный. А непопулярных шагов власти предпочитают не делать.

С другой стороны, отвечать на народные чаяния возобновлением смертных приговоров — дело небезопасное. Правоохранительная сфера в таком состоянии, что как бы тут не взять тяжелый грех на душу. И в скором будущем не получить в придачу громкие скандалы из-за неизбежных судебных ошибок.

А если обсуждать вопрос по существу, то обязательно возникнет несколько сложных вопросов. Например: в чем смысл наказания — в исправлении или в возмездии? Чему служит государство и где границы его воли? Разговор о смертной казни касается фундаментальных ценностных оснований политики и права, а обсуждать эти основания российское общество избегает.

Определиться с прогрессом

Сторонники смертных приговоров в России доказывают свою точку зрения тем, что смертная казнь — это единственный способ обуздать преступность. На это часто возражают, что преступность обуздывает не жестокость наказания, а его неотвратимость. Спорить по этому поводу можно долго, и статистикой, скорее всего, никого не убедишь. Интересно здесь то, что участники этого спора рассматривают вопрос о наказании в сугубо прагматическом ключе. В такой логике право предстает не производной от нравственных ценностей, а не более чем инструментом управления обществом. И внятный ответ в такой логике получить невозможно, поскольку в действительности вопрос глубже.

Идея отмены смертной казни как твердый законодательный принцип — наследие европейской эпохи Просвещения и проектов общественного переустройства на основе разумных и гуманных принципов. Положение о бесполезности и недопустимости смертной казни стало составной частью классической работы итальянского просветителя Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», вышедшей в 1764 году. Считается, что именно этот труд лежит в основе современных юридических представлений о том, что система наказаний не должна строиться на мести и призвана способствовать исправлению наказуемого.

Хотя в дальнейшем реализация просветительских идей в политической практике привела к террору Французской революции, связь между принципом недопустимости смертной казни и идеей прогресса нарушена не была. В свое время отмену смертной казни с горячностью отстаивали социалисты, которых можно считать одними из прямых наследников просветителей. Социал-демократическая партия Германии, кажется, стала первой европейской политической партией, внесшей принцип отмены смертной казни в свою политическую программу.

Задаваясь вопросом о смертной казни, мы волей-неволей должны определиться в отношении той духовной, интеллектуальной и политической традиции, которая берет начало от Просвещения

Твердая позиция европейских международных организаций по поводу смертной казни (см. Протокол № 6) связана с тем, что первую скрипку в современном европейском проекте играет все то же прогрессистское и антиклерикальное наследие Просвещения. Кстати, страны Центральной и Восточной Европы отменили смертную казнь вопреки мнению большинства их населения, поскольку таково было условие евроинтеграции.

В России XIX века тезис о недопустимости смертной казни также был маркером прогрессивных идей. А ее отмене последовательно противилась консервативная правящая элита.

Не случайно Русская православная церковь ныне весьма осторожно подходит к вопросу о смертной казни. В принятых в 2000 году «Основах социальной концепции Русской православной церкви» сказано, что смертная казнь признавалась в Ветхом завете, а в Новом завете и святоотеческом Предании нет никаких указаний на необходимость ее отмены. Тем не менее церковь признавала долг печалования за осужденных на смерть, и священники могли ходатайствовать перед государственными властями о смягчении приговора. В документе сказано о предпочтительности, с точки зрения церкви, отмены смертной казни, но все же признается, что «вопрос об отмене или неприменении смертной казни должен решаться обществом свободно, с учетом состояния в нем преступности, правоохранительной и судебной систем, а наипаче соображений охраны жизни благонамеренных членов общества».

Глава синодального отдела по вопросам взаимоотношения церкви и общества протоиерей Всеволод Чаплин полагает, что многие общественные выступления против смертной казни имеют в своей основе страх человека секулярного мировоззрения перед смертью: «Люди, исповедующие подобные убеждения, просто отмахиваются от любой реальности, в которой есть смерть, так как с ужасом примеряют умирание на себя. Начинают, например, исповедовать крайний пацифизм». Такая позиция церкви не близка и, возможно, прямо противоречит ее миссии в мире.

У современной России сложные отношения с идеей прогресса. Советский Союз представлял собой причудливый сплав прогрессистской атеистической идеологии и сверхконсервативной политической практики. Наш сегодняшний политический класс охотно берет из советского прошлого то содержание, которое связано с имперской мощью и сильной государственной властью, но откровенно не знает, как обходиться с модернистской и прогрессистской составляющей советского проекта. В столице с помпой отреставрировали сталинских «Рабочего и колхозницу», а здания московского конструктивизма — символ раннесоветского порыва к прогрессу и признанная в мире вершина русской архитектуры — тихо разваливаются или обрекаются на снос. Элита говорит о технологических инновациях и обсуждает планы модернизации экономики (слова из прогрессистского смыслового ряда), но на знаменах правящей партии начертан консерватизм.

Задаваясь вопросом о смертной казни, мы волей-неволей должны определиться в отношении той европейской (и русской в том числе) духовной, интеллектуальной и политической традиции, которая берет свое начало от Просвещения. Это трудно по двум причинам. С одной стороны, марксизм набил такую оскомину, что от любых прогрессивных идей общественного переустройства будет воротить нос еще не одно поколение. Но с другой — институты, несущие консервативную традицию, в России в XX веке были снесены под корень. Попытки их реконструкции мучительно беспочвенны: английский газон не вырастишь за одно лето. Модернистских порывов мы боимся, а прислониться к консервативным ценностям не можем. Вот и молчит Конституционный суд.

Практические вопросы блага

В текущее десятилетие российская политическая элита, во многом с подачи действующего премьера, зачитывается трудами философа Ивана Ильина. На этой почве едва не образовался свой культ — по аналогии с культом Петра Столыпина в начале 1990-х. Четыре года назад прах Ильина был с почестями перезахоронен в Донском монастыре в Москве. В церемонии принимал участие Владимир Путин. Архив Ильина был возвращен в Россию из Соединенных Штатов и передан в библиотеку МГУ.

Ильин много занимался вопросами права. До революции он был сторонником отмены смертной казни. Но после революции и Гражданской войны решительно поменял свою точку зрения по этому вопросу. В ключевой своей работе «О сопротивлении злу силою» Ильин говорил о духовной обязанности человека противостоять злу и о необходимости применять различные средства, чтобы не допустить его торжества в мире. И смертная казнь находит в арсенале средств свое необходимое место: «Для души, в корне благородной, но страстной и падшей, может быть достаточно первого проблеска внешнего пресечения, для того чтобы установить равновесие и самообладание. Напротив, душа, в корне извращенная и ожесточенная, может не отозваться в своей одержимости ни на какие внешние и внутренние воздействия и найти свой конец в смертной казни».

Очень любопытно, что именно Ильин был востребован российскими политиками в путинское десятилетие. Его идеи — плод катастрофического опыта Гражданской войны, в которой средств не разбирают. А также опыта поражения Белого движения, которое, как полагал Ильин, стало в числе прочего плодом увлечения русской интеллигенции толстовскими идеями непротивления злу и ее чрезмерной разборчивости в средствах. Философия Ильина очень драматична — большая доля его рассуждений крутится вокруг вопроса, как человек может сохранить нравственный стержень, применяя насилие, и как опереть это насилие на нравственные основы. По сути, Ильин предложил некую личную моральную стратегию «офицера и политика», который действует в ситуации, где разрушены внешние этические скрепы и остались только личные внутренние, и важно, чтобы эти внутренние этические скрепы не стали препятствием для победы. До какой степени поступиться совестью в борьбе за благую и нравственно обоснованную цель и как в процессе не потерять совесть — глубоко личное решение, для которого трудно искать внешние основы: «Обращаясь к физическому воздействию, сопротивляющийся должен всегда искать умственно и практически тот момент и те условия, при которых физическое воздействие сможет быть прекращено, не повредив духовной борьбе, подготовив ей путь и вот уступая ей свое место».

Это именно то, что в инструментальном отношении подходит политику, действующему в России рубежа прошлого и нынешнего веков: внешних скреп морали и права в обществе нет, вопрос о власти решается вне всяких правил (или при минимуме таковых). Другое дело, что с такой философией можно победить в гражданской войне, но с ней вряд ли построишь прочный гражданский мир, поскольку он по определению предполагает развитую систему внешних этических скреп. И здесь мы подходим к еще одной идейной развилке, связанной с вопросом о смертной казни.

Было бы неверным проводить границу между одобрением и осуждением смертной казни по линии между консервативной и модернистской традициями. Вот, например, Владимир Соловьев — вполне консервативный мыслитель — смертную казнь отвергал. Он считал, что государство, ставящее своей целью общее благо, не может ее применять, поскольку отнятие жизни входит в противоречие с общим благом. Казнимый становится средством достижения справедливости, а это, по мысли Соловьева, абсолютно недопустимо.

Политики текущего десятилетия видят жизнь так, что на государство покушаются (сепаратисты, террористы, региональные бароны, олигархи, внешние силы и т. д.), а оно отстаивает свое право быть государством, то есть защищает свой суверенитет. По Ильину, здесь все просто: как вы с нами, так и мы с вами, наша цель — благая, мы победим. По Соловьеву, сложнее. Может, например, государство мстить? Может государство отнимать собственность, если считает, что когда-то эту собственность отняли неправедно у него? У гражданина есть личное благо, это понятно. А у государства есть его собственное, особое, государственное благо или же оно должно заботиться только о благе общем? Всегда ли государственное благо равняется благу общему? И так далее. Тоже не для Конституционного суда вопросы.

С этой точки зрения, может, и неплохо, что Протокол № 6 будет действовать без ратификации. Непоправимых судебных ошибок мы избежим. А там, глядишь, дозреем до обсуждения проблемы по существу.