О неподлинной подлинности

Александр Привалов
21 декабря 2009, 00:00

Лет пять назад в Дубровнике клюнул я на афишу: аутентичный Моцарт! Это на курорте-то… Посередине зала стоял старинный рояль — седой от старости «Плейель» розового дерева. Полюбовавшись, нам бы и слинять, но мы остались — и зря: когда люди в батистовых кафтанах заиграли 21-й, кажется, концерт, удовольствия стало не больше, а гораздо меньше. Программка всё объяснила: у паренька-солиста была та же фамилия, что и у спонсора ансамбля. Небедный, значит, человек купил сынишке антикварный рояль да поднанял две дюжины студентов — сынишка и развлекался, как умел. Правда, Моцарт до «Плейелей» не дожил, но Шопен у этих ребят вышел бы ещё хуже.

В аутентизме, стремлении добиться подлинного звучания старой музыки, нет решительно ничего дурного: в этом направлении исполнительства известно множество превосходных мастеров. Но из-за обилия умельцев вроде хорватского парнишки сам термин уже начинает восприниматься если не как издёвка, то как пара омонимов. Леонхардт или, там, Кёйкен, талантливо и точно играющие старую музыку в небольших залах, — это будет один аутентизм; ряженые с виолами да гамба и блокфлейтами, превращающие давний шедевр во второсортную попсу, — это уж будет аутентизм другой. Так вот, сограждане: на Москву надвигается волна как раз другого аутентизма.

Большой театр наметил на октябрь премьеру «Дон Жуана»; дирижер Курентзис планирует исполнять оперу в аутентичном стиле. Сотрудникам театра объявлены и некоторые детали: «Оркестр в поднятой яме. Строй — 430. Струнные инструменты с использованием только жильных струн. Аутентичные классические смычки» — и т. д. Нетрудно вообразить, что из этих амбициозных намерений получится снаружи — и что внутри.

Внутри — каторга  для оркестрантов. Конечно, профессионал при желании вполне способен освоиться и с незнакомым (менее совершенным) инструментом, и с незнакомым (менее удобным) смычком, и даже с непривычным (чуть ниже современного) строем. Освоиться — и сыграть раз или два по какому-то особому случаю. Но тут-то речь идёт о включении аутентичного звена в играемый современным манером репертуар; то есть оркестрантам придётся то и дело перенастраивать свои пальцы и свой слух туда — и обратно; туда — и обратно. Это — беспримесное безумие, и понятно, как оно скажется на впечатлении, производимом снаружи. А уж как скажутся жильные струны! Они ведь очень капризны и плохо держат строй — после каждых двух-трёх номеров струнникам придётся прекращать игру и подстраиваться… Одно утешает: не это будет хуже всего в спектакле.

Я ведь, кажется, знаю, откуда взялись процитированные детали гордого замысла. Бельгийский дирижёр Рене Якобс, знаменитый аутентист первого рода, к юбилею Моцарта в 2006 году поставил «Дон Жуана», и постановка эта получилась совершенно изумительной. Так вот: и поднятая яма, и небольшой состав, и 430, и классические смычки — всё прямо оттуда, из той постановки. Не настаиваю на своей догадке — подобные вещи не уникальны; но уж больно всё одно к одному: недавний «Дон Жуан» в аутентичной подаче — бесспорный хит, давай и мы так же!.. Не выйдет «так же».

И даже не в том дело, что Фрайбургский барочный оркестр, в отличие от музыкантов Большого, давным-давно освоился со старинным строем и классическими смычками. «Дон Жуан», слушанный-переслушанный, знакомый вдоль и поперёк, у Якобса звучит поразительно свежо и ново. Велика ли в этой свежести доля, вносимая старинными инструментами? Для любительского уха совсем невелика, да и для профессионалов, думаю, от силы какая-нибудь восьмушка. Куда больше свежести идёт от другого аспекта аутентизма — слышны плоды более трудных учёных занятий: адекватная давнему веку короткая фразировка; пристальное — если угодно, реставраторское — внимание чуть не к каждому такту; основанные на доскональном знании эпохи летучие импровизации. Основная же новизна там от необычной трактовки — тоже подчёркнуто аутентистской. По Якобсу, уже XIX век слишком много накрутил на протагониста: Дон Жуан, с нелёгкой руки пламенного Гофмана, до сих пор трактуется как чуть ли не трагический герой, как сверхчеловек, терзаемый необоримыми страстями. Всё это вздор. Дон Жуан — просто очень молодой человек, ещё почти юноша, не умеющий ни в чём себе отказать и кидающийся на каждую юбку. Этакий чуть подросший Керубино, испорченный, но симпатичный — недаром же у Моцарта на премьере Дон Жуана пел 24-летний парень! И Якобс берёт на главную партию 26-летнего певца — и всю постановку выстраивает под версию о юном негоднике. Оказалось, что логическое разворачивание этой версии меняет всё: из неё неумолимо следуют другие темпы, другие соотношения в ансамблях — вообще другая архитектоника оперы. Привычный «Дон Жуан» походит на здание, возведённое вокруг центрального столпа; у Якобса же здание вышло скорее многоколонное. Смешно было бы говорить, что эта постановка хоть в какой-то мере «отменяет» академические версии «Дон Жуана»; но она, на мой взгляд, вполне достойна рассмотрения в одном ряду с прежними памятными трактовками — Фуртвенглера, например, или Клемперера. И уж конечно, не потому достойна, что кларнетам в оркестре по двести лет.

Получится «так же» у Курентзиса? Нет, конечно. Общую трактовку предсказать не берусь, но творческого внимания к деталям, без которого глупо говорить об аутентизме (да и о Моцарте не стоило бы!), от упоённого собой маэстро можно и не ожидать. Видели мы его концертного «Дон Жуана» — аутентичные инструменты не помешали дирижёру изготовить из моцартовского шедевра помятый шоколадный батончик. Слышали мы и об его аутентичной «Свадьбе Фигаро» в Новосибирске; по словам критика, которым я склонен верить, «великая музыка была отполирована до чистой оперетки с совершенно кафешантанной нюансировкой и цирковыми аффектами». Подобное ждёт нас и в будущем октябре.

Нет, я не против. У Курентзиса множество горячих поклонников, величающих его гением, — пусть порадуются. Жаль только Москву и немного — Моцарта. Но в Москве есть музыкальные магазины, где продаются другие исполнения, а уж Моцарт — тот точно переживёт.